Лама

Смотрит, чуть улыбается невинной природе, своему счастью, забыв про ветку берёзы в опущенных руках, не ощущая холодной росы, и совершенно ничего не видит, будто находится в ином со мной измерении.

Лама идёт ко мне, но негодное облако неумолимо несётся вперёд, сколько ни бей по нему кулаком. Спрыгнуть, пока не поздно, пока не поднялись слишком высоко, пока мягкая травка внизу. Но куда я так долго лечу – в овраг, пропасть, на камни? Кто сказал, что нельзя провалиться, что нет такого понятия? Чёрт бы побрал ваши дурацкие поля! Проваливаюсь, проваливаюсь – и просыпаюсь.

Ах, какой сон! Только бы не забыть. Лама, как живая. В легком тумане, в утре, в весне милую Ламу встретил во сне. Складно получается, само собой. Чудеса! Попробую ещё.

В свете опала,

В блеске красы

Шла, утопала

В жемчуг росы.

Нежно спадали

Кудри на стан.

Тайны скрывали

Свет да туман.

В призрачном утре

Шло воплощение

И целомудрия,

И обольщения.

А дальше? Дальше ничего не выходит, ни словечка.

А что, если встать на этой поляне на пути Ламы, расставить руки? Она всё равно ничего не видит, так прямёхонько и попадёт в объятия. А потом? Очнётся, узнает, закричит? Или, коснувшись меня, она исчезнет, а я останусь с пустыми объятиями на сырой поляне?..

Ему придумывались и другие продолжения, но начавшееся наглое карканье ворон напомнило о том, что скоро рассвет, что надо уснуть. Он вышел на балкон, охладился, потом свернулся калачиком в постели и быстро уснул.

Но, конечно, не выспался.

Весь вечер и часть ночи он рисовал принципиальную схему своей части макета, потом философствовал с посланцами полевого разума, летал на рыжем облаке над обнажённой Ламой, даже сочинял стихи. Бурная была ночь. Утром нестерпимо хотелось спать. На работу он пришёл вовремя, но позже своих приятелей. Он молча вытащил из портфеля большую, аккуратно нарисованную схему, прикнопил её к стене, сел за стол, положил голову на руки и сразу уснул.

– Так нечестно, – осудил Скрипач. – Так не договаривались.

Он полез в свой заграничный чемоданчик, тоже достал большую кое-как нарисованную схему и повесил на стену рядом с фаназоровой. Удобный ничего не сказал, он вынул из потёртой сумки тетрадь, развернул в том месте, где вчера делал наброски, и обиженно уткнулся в неё. В этот самый драматический момент и появился Лавников. В четырех устремлённых на него глазах он с удовольствием прочитал нетерпение. Четвёртый раз он входил в эту лабораторию.