Таблички принца

Посыпались фигуры, следом он упал уж мёртвый, по-рыбьи обессмыслив взгляд и в скрюченной руке зажав фигурку в мантии так, что пришлось кинжалом (да, вот этим, что тебя отныне опоясывает) пальцы разжимать, чтобы сложив на животе в них сунуть кипарисовые чётки, с которых я во время sepultura глаз отвесть не мог. – А ведунья? – Какая? А, было всем не до неё, и в погребе она задохлась и потом иссохла, словно крыса в западне застрявшая, но в море с этой вот скалы её однако ж сбросили из уважения к прадедушке и к прозорливости его».

*

За что не любишь, дядя, ты дружка? Он первым несёт куропатку тобою подстреленную. Смеётся над шутками твоими самыми несмешными. Коль паузу ты сделаешь за трапезой после ухода батюшки, которую никто прервать не смеет – он первый слово молвит и к тебе с вопросом учтивым обратится. – Он так угодлив, как у римлян те, что яд с улыбкой подавали императору. – Но ведь ты не император? – Нерпа и белёк! Стреляй! – В белька? – Дубина, в нерпу.

Белёк без нерпы будет ждать своей стрелы, как маткиного млека!

*

Роди?ла матушка меня в семнадцать лет неполных,

и доселе послы заезжие присоски глаз

исподтишка в её бросают сторону.

И батюшка всегда её приберегает

на миг критический своих переговоров.

Вплывёт белугою, росою взгляда утренней всех оросит

и пригласит почтенное собрание на трапезу

вином Шампани запивать

свиней остзейских почерёвок склизкий.

Ужель когда-нибудь (и дядя прав?) настанет время,

и матроны благородные за тридцать и – (о ужас) сорок даже –

всё будут выменем отвислым Ио поводить,

опарой скисшей рук призывно помавать,

очами потускневшими бесстыдно и застенчиво блистать,

и, пробода?ны сыновьями и мужами,

устне свои отверзсты,

не в холст суровый,

а в шелка лилейные всё облекать,

морщинами умащенными старцев оплешивевших

навроде дяди моего любимого завлечь пытаясь?

*

Плыву домой.

На похороны. Те двадцать лет, что помню я себя, никто не умирал из самых ближних, и это первые мои поминки. Слыхал, что в жизнь рождённых вовремя покойник первый входит лишь тогда, когда они научатся не думать про Харона и ладью его, что плавает в один конец. И вспомнился отцов рассказ, как дед его с собою в Швецию возил на стрелки и на тёрки. Не столько для науки царской брал, а как заложника – по требованью шведов.