Одна Книга

Обидно почему-то стало: «Да, неужто, не в силах моих молодецких Родине послужить какой-то там годик? А смогу!» Такой это, юношеский патриотический угар. В военкомате немало были удивлены утренним визитом незнакомца. Всматривались в мое волевое лицо, пытливо пытаясь на глаз определить вменяемость. Для них это был нонсенс. На длинной синей деревянной скамье, стоявшей вдоль стены, на которой висели серо-зеленые плакаты, изображавшие действия граждан во время химической, радиационной и бактериологической опасности, в кабинете, где хранились личные дела призывников, сидела женщина, лет 50 и, вытирая слезы, навзрыд, раскачивалась как на еврейской молитве, приговаривала: «Да боже ж мой! Да зачем же тебе это, деточка?».

Рядом с ней сидел сын. Субтильного телосложения, с молочными усами, легкими синими оттенками под нежно голубыми глазами, тонкими светлыми волосиками на пробор и застегнутой на молнию под самое горло синей олимпийке. Судя по его лицу, он и сам не сильно горел желанием, побыть на страже рубежей хотя бы некоторое время. Может, он был единственным сыном в этой, вероятно, неполной семье, возможно муж этой женщины погиб при выполнении какого-нибудь интернационального долга или ответственного и очень секретного задания в далекой жаркой африканской стране, где слоны ходят по улицам и суют свои хоботы куда надо и куда не надо. Хамы. И она цепляется за то немногое, мужское, что осталась в ее жизни. Возможно, после смерти мужа, всю свою любовь и заботу она отдала этому молочному юноше. Понятны, ее чувства, когда то, что она холила и лелеяла долгие годы, не спала ночами, качая малютку в кроватке, стирала грязные от какашек пеленки, пела колыбельные, сцеживала молоко из груди и хранила его в холодильнике. Старик-отец, слегка безумный, пил тайком то молоко, ностальгируя о детстве. И тут, этот труд забирают от нее неизвестные, малоприятные люди в серо-зеленой форме, в малопонятных ей, простой женщине, целях в совершенно непонятном направлении, на неопределенное время, без каких бы то ни было гарантий с их стороны о возврате. Причем, в том виде, в каком брали в эксплуатацию. Ради кого? Ради чего? Ради чьих интересов? Неужели мало людей и вам нужен именно мой мальчик? Сатрапы! Душегубы! Мать можно понять. И слезы ее говорили об этом. Я промолчал. Наши с ней точки зрения по этому вопросы, в то время, расходились диаметрально противоположно. Выписали повестку – попал на комиссию. Почти голые призывники. Из одежды – личное дело. Хирург: «Наклонитесь, раздвиньте».