Смута

Обедать время вскоре подошло,

Дебаты было решено, на думе все прекратить,

С царём всё окружение трапезничать пошло,

И начали боярский мёд, за здравие царя Бориса пить.

Но дума после трапезы и дальше заседать решила,

Царь из стола поднялся в настроении прекрасном,

Но боль кошмарная Бориса неожиданно скрутила

Он сразу же почувствовал себя ужасно.

К нему бояре тут же подскочили,

Но до постели сам он кое – как добрался,

Они к нему священников и родственников пригласили,

И приняв схиму, Боголеп – монах скончался.

Часть II

Ну и когда покойного в Архангельском соборе схоронили,

То в думе все присягу его сыну Фёдору Борисовичу дали,

И вот когда они царевича государём стать убедили,

То вскоре Фёдора наследника, царём Всея Руси на трон венчали.

За тем бояр, дворян, посадских и служилых горожан,

В церквях владыки начали к присяге приводить,

Да принуждали «чёрный люд» и пашенных крестьян,

Царю присягу в записи отельной подтвердить.

И в города важнейшие наказы о присяге отправляли,

В Великий Новгород, Смоленск, Псков, Муром и Рязань,

А также в Нижний Новгород, Тверь, Астрахань, Казань,

И чтобы они в Москву все книги с записями о присяге присылали.

А в Северской земле, где люд безумно бунтовал,

Народ не мог о новостях, что – либо из Москвы узнать,

Ведь их тогда «царевич Дмитрий» более всего всех волновал,

И вряд ли б новому царю, они все стали присягать.

Ну и трон венчаясь, царь амнистию опальным объявил,

Ведь все противники царя Бориса в ссылке оставались,

Ну и народ большими толпами к дворцу ходил,

И требовал, чтобы бояре знатные все в думу возвращались.

А также Дмитрия царевича, мать в схиме Марфу, возвратили,

И предлагали посадить её у городских ворот,

Чтобы о Дмитрии её желающие все спросили,

И мог узнать у ней самой, «жив сын её иль нет», народ.

Но мать царя Мария Годунова,

При мысли о Нагой Марии, в панику впадала,

Она её страшилась, как врага безумного, шального,

И в возвращении в Москву ей резко отказала.

А в остальном народу Годуновы уступили,

Они Богдану Бельскому вернуться разрешают,

Да Воротынского из дальнего изгнания возвратили,

И всем опальным жить в Москве не запрещают.