Как цветёт миндаль

Необходимо отдать должное, как тонко и проникновенно гениальный маэстро русской души, по просьбе организаторов, объединил и любовь к великолепной хозяйке сегодняшнего вечера, и широту возможных странствий, сужающуюся до невозможности, гнётом русской души, и тонкое понимание музыки, как резонанса внутренних «органов» человека:

«Как часто в горестной разлуке,

В моей блуждающей судьбе,

Москва, я думал о тебе!

Москва… как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нём отозвалось!»

«Нет! В Москве всё-таки лучше…» – произнёс, наконец, вечно молодой гений, разрушив нараставшую тревогу, вызванную затянувшимся молчанием, прекрасного, в своём глубоком страдании, Лица – «тут, по крайней мере, во всём других винишь, а себя оправдываешь».

Право, не знаю, была ли основной ценностью данной аллюзии, «обыкновенная» дань уважения трудам великого Достоевского, но даю честное слово, что некоторые из присутствующих ясно «почуяли» суровый намёк на незабытое преступление и неизбежное наказание.

Когда прошлое и настоящее настолько прочно связаны грехом, то «светлому будущему» достаётся только искупление.

Во всяком случае, гениальность не знает порядка и не замечает границ дозволенного. Настроение окружающих не задаёт темпоритм её мыслей, как и звучание общественной морали не аккомпанирует её проявлениям. Гениальность своенравна. Она может зарыть голову в песок, представляя и подставляя действительности весьма характерный и уместный зад, а может, разыгравшись в своей неуязвимости, открыто насиловать, до сих пор не достигшие совершеннолетия и самостоятельности, привычки, мысли и устои нашего общества.

Общее смятение и противоречивость впечатлений от образного мышления поэтической натуры, попытался оттолкнуть атмосферным давлением праздника «любви, красоты и смеха», никак, правда, не узнаваемый мною, ведущий этого стихийного события. Но обязательно представлю его, хотя бы и не именем, а лестной характеристикой. Ведь своей привлекательной персоной этот талант демонстрирует тот редкий случай, когда колоритный артистический образ сливается в своём лицедействе с качественной иронией и уместным сарказмом, за счёт чего пределы дозволенного расширяются до необозримых границ фантазии смельчака, демонстрируя кажущуюся полную творческую свободу.

Потенциальное оскорбление превращается в забавное приветствие, банальное унижение – в оригинальное обличение, а едкая пародия – во взаимовыгодную рекламу.