Учитель фехтования

Лежа на земле, Роланди, насквозь пронзенный шпагой, бросил угасающий взгляд на своего палача и, захлебнувшись кровавой пеной, скончался.

Услышав новость, Монтеспан пробормотал:

– Ну вот и славно…

Сидя в кресле, он не отрываясь смотрел на весело горевшие в камине дрова. Старик умер два дня спустя, и его любимому ученику, который уехал из Парижа, чтобы переждать поднявшийся шум, так и не удалось с ним проститься.

Вернувшись в столицу, дон Хайме узнал о смерти старого учителя от друзей.

Он выслушал известие молча, без гримасы страдания или боли, и отправился бродить по набережной Сены. Остановился напротив Лувра, глядя на мутную воду убегающей реки, и долго стоял неподвижно, пока не потерял всякое представление о времени. Когда он пришел в себя, настала ночь. Дон Хайме не спеша побрел домой. На следующее утро он узнал, что Монтеспан ему оставил свое единственное сокровище: коллекцию старинного оружия. Он купил букетик цветов, поймал экипаж, поехал на кладбище Пер-Лашез и положил на серую каменную плиту, под которой покоилось тело учителя, цветы и рапиру, пронзившую Роланди.

Это случилось почти тридцать лет назад. Дон Хайме смотрел на свое отражение в зеркале на стене фехтовального зала. Потом нагнулся, взял фонарь и внимательно, морщинку за морщинкой, изучил свое лицо. Монтеспан умер в пятьдесят девять – всего на три года старше нынешнего дона Хайме, и последним воспоминанием об учителе был силуэт старика, сидящего у камина.

Маэстро провел рукой по седым волосам. Прожитая жизнь не вызывала у него сожалений: он любил и сражался, не идя наперекор своим убеждениям. Хранил множество бесценных воспоминаний, что оправдывали его жизнь, оставаясь его единственным сокровищем… Лишь одно вызывало у него печаль: не было никого, кому бы он мог, подобно Люсьену де Монтеспану, завещать после смерти свое оружие… Лишившись бережных и сильных рук, наполняющих безмолвную сталь жизнью, рапиры и шпаги превратятся в никчемный хлам и сгинут в небытии, погребенные в самом темном углу лавчонки старьевщика.

Их покроет пыль и ржавчина, и они навеки умолкнут, как их покойный хозяин. Никто не положит рапиру на могилу дона Хайме.

Он подумал об Аделе де Отеро и затосковал. Эта женщина вошла в его жизнь слишком поздно: ей не удастся сорвать с его увядших губ ни единого слова нежности.