Карта небесной сферы, или Тайный меридиан

Вот и он на некоторые вещи смотрел издалека или даже извне, сохраняя простодушную способность удивляться, как удивлялся в детстве, прилипая перед Рождеством к витринам магазинов игрушек. Правда, теперь он уже был твердо уверен – и эта уверенность порождала в нем не разочарование, а, напротив, облегчение, – что ни одно из бередящих душу чудес ему не предназначено. Его успокаивало сознание, что он не входит в круг избранных, имя его не значится в ведомости у волхвов. Хорошо, когда ничего и ни от кого не ждешь, когда в любой момент можешь вскинуть совсем не тяжелую дорожную сумку на плечо и отправиться в ближайший порт, не сожалея о том, что оставляешь позади.

Добро пожаловать на борт. Многие тысячи лет, когда крутобокие корабли еще не взяли курс на Трою, существовали люди с морщинами у рта и ноябрьскими дождливыми сердцами, которых сама их природа подталкивала рано или поздно заглянуть с интересом в черную дыру пистолетного дула; для них море означало выход, и они безошибочно угадывали, когда наступало время покинуть берег. Еще прежде, чем Кой осознал, что он – один из них, он уже был таким – по врожденному инстинкту и по призванию. Как-то в погребке Веракруса одна женщина – а всегда попадались женщины, которые задавали подобные вопросы, – спросила, почему он стал моряком, а не адвокатом или зубным врачом; Кой только пожал плечами, а ответил, когда она уже перестала ждать: «Море – оно чистое». Так и есть. В открытом море воздух свеж, раны зарубцовываются быстрее, а тишина такая плотная, что в ней уже можно выносить вопросы, не имеющие ответа, и не мучиться собственным молчанием. Однажды, в ресторане «Сандерленд» в аргентинском портовом городе Росарио, Кой видел человека, который оказался единственным выжившим после кораблекрушения, единственным из девятнадцати. Пробоина в три часа ночи, судно стоит на якоре, все спят, через пять минут все кончено. Буль-буль. Но что поразило Коя в этом человеке, так это его молчание. Кто-то спросил: как же может быть, что восемнадцать человек в трюме ничего не поняли? Он только молча посмотрел, ему было неловко – все настолько очевидно, что объяснять нечего, – и поднес ко рту кружку с пивом. И Кою от городов с их улицами, запруженными людьми, освещенными, как витрины его детства, тоже делалось неловко; он становился неуклюжим, был не в своей тарелке, как утка вдали от воды или как тот человек из Росарио – молчавший, словно те восемнадцать, еще более молчаливых.