Исправление жизни. Квинтэссенция любви

9:18)

Он умирал и возвращался

В другие страны, города,

И жизнь цвела,

И небеса полны

Пустого постоянства…

И запирается

Пространство

Куском мерцающего

Льда…

Из времени

Взошла беда…

Животворящая звезда

Пылала жертвенной лучиной,

Чтоб стать

Свечой неугасимой

В канун

Последнего Суда…

Господь воззвал

Как Вседержитель…

Последний Ангел-небожитель

Исполнен горького стыда…

Текут бескрайние года,

Уходят древние народы,

В избытке ветреной свободы

Себя не вспомнив никогда…

Бабочка в Вине

«Вообще-то, братцы мои, я рос настоящим жиганом.

Пить, курить и говорить начал одновременно. Родители мои, очень уважаемые люди, стыдились такого сына с самого его рождения. Они любили друг друга как Дафнис и Хлоя, а может Амур и Психея, не помню, не в этом суть…

Главное и основное в том, что дети им были не нужны. Их интересовал сам процесс, а не результат. Это не пошлость и не оскорбление, викторианские леди и джентльмены, всего лишь констатация факта.

Процесс воспитания их тоже вдохновлял. И они воспитывали меня с утра до вечера, изумляясь моей живучести. Потом они устали, и отдали меня бабушке, которая плакала ночами, причитая по-хохляцки: «Шо зробылы з хлопцем». Она любила меня без памяти, ненавязчиво и бдительно. Я же в ней души не чаял. Когда она умерла, большего горя у меня не было…

Началась моя взрослая жизнь. Армия с ее паранормальными отношениями землячества и дедовщины. Институт с его двойной моралью наушничества и доносительства.

Аспирантура – очаг зависти и подстрекательства. Это было время начала конца социализма, извращенного по недомыслию.

Я любил и был любим. Жениться не хотел, но женился. По любви, большой и настоящей. Но не выдержал такого испытания и пропал. Окончательно и бесповоротно. В этом моя история.»

(Из дневника А. И. Дерюгина, врача-психиатра)

«Александр Иванович, к вам, дама», – белоснежная и миловидная медсестра Олечка настежь открыла дверь кабинета, пропуская вперед какое-то бесполое существо в джинсах и свитере с плоской грудью и узкими бедрами.

«Вы знаете, доктор, я хочу убить свою дочь» – сразу, с порога, как только закрылась дверь за белоснежной Олечкой, выпалила мне «она», женщина-мальчик, со впалой грудью и несуществующими бедрами.

Я налил ей воды из фильтра-кувшина, стоявшего на столе среди кипы сросшихся друг с другом бумаг, и осторожно сказал: «Садитесь. И начните все по порядку.