Любовь – во весь голос… П О В Е С Т И

Сказал что связал, вот так… Последняя-распоследняя… Загляни в душу мою разнесчастную… – булькали в его горле бессвязные слова, и он, мотая головой, стискивал ее руками. – Вернись в дом… Дети голодные. И я, как тот пес шелудивый… – Василий согнулся над столом, часто шмыгал носом и снова, кляня водку, звал жену: – Та-а-нька… Слышь? Дом пустой, вот и пью. Только поэтому… А приедешь, вот тогда… – блуждая вокруг мутными глазами, тут же успокаивал себя: – Ничего, что выпил. С горя ведь… Вот будет рядом Таня, скажет-прикажет в самый последний раз: ««Василий, возьмись за ум, пока не поздно», – и он возьмется.

А как же? Была бы она дома. Ради нее, Таньки… Навсегда! На всю жизнь… – Качнувшись вправо, Василий боднул тяжелой лобастой головой, будто отгонял надоедливых мух, набычился на бутылку: – Эх, мать твою-раствою! Вот она, миленькая… Вот она, родненькая… – и в который раз, пуская по бороде слюну, звал: – Та-а-нька! Оставлю эту… Ты мне дороже всего… А еще детки… Я гад такой! По рукам и ногам, стерва, связала. Воли нет… – Он еще долго матерился, скрипел зубами, путаясь пальцами в густой шевелюре грязных волос…

На кухне было тепло. В плите дружно пылали сухие поленья, и она дышала жаром. На ней грелась полная выварка воды; рядом, на двух табуретках, стояла детская ванночка.

– Ка-а-тька! Доченька-а-а! – Василий запнулся и, схватившись рукой за тумбочку, прижал к себе сынишку. – Слышь? Будем купать Олежку. Темно уже, и ему спать надо. Наш маленький утомился… – Он крепко поцеловал мальца, отчего тот заплакал, но Василий не обратил на это внимания и стал его тискать: – Вот он, мой сын! Радость моя… Лю-лю-лю! – и щекотал губами его тепленькую шейку.

Олежка совсем неожиданно залился радостным смехом, хотя на глазах блестели слезки. – Мое счастье родное… Моя надежда – Василий снова щекотал губами грудь малыша.

Выставив два передних зубика, Олежка отчаянно хохотал, хватая ручонками за нос отца.

– Катенька! – опять позвал дочь.

 – Сюда иди! Кому сказал?

Из комнаты вышла тоненькая темноглазая девчушка с толстой косичкой, в которой синел смятый бантик. Теплое голубое платьице было в многочисленных пятнах.

– Папа, ты звал меня? – спросила, глядя на отца. Не дождавшись ответа, подошла к братику и прижалась губами к его крохотной ножке: – Олезенька…

– Да-а-а, – наконец освободился Василий от своих навязчивых мыслей. – Искупаем его, доча, и уложим в кроватку. Пора ему спать.