Узнавание

Можно жить и думать.

Медленно, как виноград, созреет

мысль о жизни без тщеты и шума.

Смуглый воздух – кожи продолженье,

ничего не весящая малость.

Город прост, как просто предложенье

жить вдвоём, когда подступит старость.

И тогда мгновенная зарница,

как предвестье бедствий и пожаров,

выхватит на миг крестьянок лица,

прикорнувших у мешков с товаром.

7

От путешествия немного остаётся.

Причалил пароход. Приморский город пуст.

Немного трезвости на завтрак достаётся,

немного трезвости и доля свежих чувств.

Ты в этом городе никто, чужой, разиня,

и видишь всё, как есть. Что может быть ясней

рассветной мистики закрытых магазинов,

пустынной улочки и тупика за ней.

Общение легко, как в ожиданье водки, —

необязательною близостью согреюсь:

усатый человек, похожий на селёдку,

«побреюсь, – говорит, – пойду, побреюсь».

«Тишайший вечер. Загород.

Тишайший вечер. Загород. Жара

спадает. Просыхает майка.

Я соглашаюсь с Пушкиным – пора.

Кричит несытая и вечно злая чайка.

Почти несносная разлита благодать,

вдали, как в раннем детстве – пианино,

перебирают старые этюды.

Идёт война, но далеко отсюда.

Мы в райском уголке, и в наши спины

не тычут палкой, – что же больше ждать!

«Они не спят по ночам в шкафу, …»

Они не спят по ночам в шкафу, —

Кафка температурит и повторяет в бреду:

«Истинней нет ничего этих зыбких, упорных

зверей,

их искорёженной страсти…»

Рильке, вбирая исторгнутый свет

тихо его возвращает.

Сократ чуть лукавит: «Ты так полагаешь?..»,

цепкость ума его держит на привязи мир.

Мандельштам, слегка задыхаясь,

лёгкое слово над каменным смыслом несёт,

и изумлённо следят Шварц и Шекспир

за спектаклем,

верить в который невмочь.

А в книге книг

всё спорит с Богом одинокий Иов

и просит отступиться от него,

не обращать вниманья на такую малость,

как человек, дать проглотить слюну…

«Собака тоскует в трамвае…»

Собака тоскует в трамвае,

скулит и рвётся на волю,

и плачет, недоумевая,

зачем это движется поле?

Как может, ей суть переезда

хозяин толкует сурово

святыми словами «на место»,

лишёнными смысла вне крова.