Узнавание

«Я ставлю на себе страшный опыт…»

Я ставлю на себе страшный опыт:

я много ем и много сплю,

я хочу всего лишь то, что хочу,

я смотрю сквозь плёнку тупого равнодушия

на своё раздобревшее тело,

в его тугом довольстве.

И тогда я спрашиваю себя:

доволен ли ты? счастлив?

чего ещё хочет твоя притихшая душа?

Оказывается, она хочет сказать обо всём этом

поточней…

Дура, неужели она всё ещё хочет, чтобы её

любили?

Поверхность

Тугое плоти натяженье,

как в шёлковом чулке – икра,

весь этот блеск твой и кишенье,

твоё внушенье и игра,

твоё площа?дное уменье,

как фокусник, из ничего

создать текущее мгновенье,

в котором жизни жить всего

удобней…

И когда по лужам

опять ребёнок вдрызг бежит,

вода скрывает влажный ужас

того, что за водой стоит.

Из окна поезда

«и я бы мог…»

    Запись Пушкина под рисунком виселицы

Река, изба и луг,

заката свет прохожий

крадётся лесом, вдруг

он мечет алый ножик

в просветы сосен.

на стыках рельсов. Боже,

ты видишь всё вокруг:

мальчонка поднял вожжи,

река, изба и луг,

и я бы, может, тоже…

«В щель занавесок – быстрых рук мельканье…»

В щель занавесок – быстрых рук мельканье,

горячий свет, как фокусник, тасует

одежду, тело: переодеванье, —

воображенье сладостно тоскует.

Зачем нам эта близость с неизвестным

(там свет погас, и что в том сне приснится?),

когда своим, назойливым и тесным,

мы так полны, что впору отстраниться?

Так жизнь своя, пережитая страстно,

укутанная всласть словесным пухом,

воображенью видится прекрасной,

но вдруг она окажется старухой?

«Навеки врезается всякая малость…»

Навеки врезается всякая малость:

щербины асфальта, прохожий, морщины…

Ты спущен в подробности с дальней вершины,

где след их потерян, где связь их осталась.

Навеки?

Помилуй, нам выдана ссуда

небрежною щедростью скрытого мира.

Беспечный монтажник скомандует: «Вира!»,

и всё возвратится туда, откуда.