Когда ты был Богом

Сенокос вот-вот начнётся – тогда и поваляешься на свеженьком.

– Тёть Нюр, а когда я у тебя последний раз гостевала?

– Три года назад, Галочка. Теперича с тобой только по телефону и балакаем.

Я не смогла преодолеть искушение и после десятидневного бойкота всё-таки включила телефон.

Ого! Сорок три пропущенных вызова.

Звонила подружка, коллеги, а ещё тот, чьё имя я с корнем вырвала из памяти, словно сорняк – с огородной грядки.

– Чаво там? Звонил милай али как?

– Звонил.

– Много?

– Много.

– Молодец! Раскаивается, значицца, помириться хочет… Эх, охламон, твой Николашка!

– Да откуда ты знаешь, что помириться? Может, уже на развод подал и на раздел имущества?

– Нееет, деточка, помяни моё слово – мириться хочет…

Вдруг в сенках что-то громыхнуло, послышался стук упавшего алюминиевого ведра.

Дверь в избу отворилась и на пороге, словно чёрт из табакерки, появился мой суженый-ряженый.

В одной руке он держал слегка подвявший букет моих любимых ромашек, в другой – перевязанный ленточкой, торт.

– Батюшки-святы, кто явился!

Тётя Нюра всплеснула руками.

– Можно? – полушопотом, словно нашкодивший кот, прошипел супруг.

Он топтался у самого порога, так и не решаясь сделать шаг вперёд.

– Коли с добром пришёл, тады можно.

– С добром, тёть Нюр.

Муж не сводил с меня глаз, будто пытаясь угадать моё настроение: то ли сковородой огрею, то ли кипятком в рожу плесну.

– Проходи, Георгич, не стесняйся.

Муж, опасливо на меня поглядывая, осторожно поставил коробку с тортом на стол, присел на краешек стула.

Я глядела на своего ненаглядного в упор несколько мгновений, и губы вдруг сами расплылись в предательской улыбке.

– Соскучился, как я погляжу, Николай Георгиевич!

– Ну я… это… вот…

Муж стал вдруг заикаться, и, наконец, на выдохе произнёс:

– Галя, поехали домой!

– Тёть Нюр, – позвала я тётку, – принеси-ка ножик!

Тётка выглянула из-за печи:

– Ты не глупи, племянница! Ты шо удумала-то?

– Дай, говорю, ножик – торт резать будем.

– Аааа, торт! А я-то, глупая баба, чаво удумала…

Я взглянула на Николашу: он слегка распрямил плечи, удобно развалился на стуле, заулыбался.

Я медленно поднялась:

– Ну, что, Коленька, мировую пить будем?

– Дык, можно и за мировую выпить.

– А как же твоя любава? Неужто забыл?

– Галочка, дай сказать! Повиниться хочу, покаяться!

– И правда, дай мужику сказать, – вставила тётка.