Асимметрия

Долгими часами безделья я пялился на витрину и представлял за ней хрупких, тоненьких девушек в обтягивающих боди с цветными обручами на осиных талиях. В моих фантазиях они крутили хала-хупы и непременно улыбались.

– А Тата, – неожиданного для самого себя спросил я, – она почему… Тата? Ну, то есть, это ты её так зовёшь?

Синоптик посмотрел на меня исподлобья.

– Не, она сама придумала это прозвище. У неё же в голове сплошная киношная чехарда. Ну, это вроде с какого-то фильма. Героиня, говорит, очень понравилась.

Но лично я думаю, что Тата это сокращённое от «татарки». Втухаешь, да?

– Не очень.

– Ты посмотри на нашего Воеводу. Настоящий ультранационалист, правда, умело это скрывающий. Сегодня татарин – это звучит гордо. Путин так и говорит: «Я любуюсь на Татарстан». Не хер собачий, а целый главнокомандующий! Политзанятия были, Воевода знаешь, что про него сказал? Он, конечно, урыс, но херметле кеше.

– Чего?

– Это по-татарски. Он хоть и русский, но человек уважаемый.

Или как-то так.

– При чём здесь Воевода?

– Как при чём? – удивился Синоптик. – Это её отец.

– Чей?

Раздались позывные будильника: мой телефон жалко завибрировал, возвещая об утренней побудке.

– Ну вот! – сказал Синоптик, – теперь можно давить на массу! – Он сладко растянулся на кровати. – Ты знал, Ким, что Кул-Шариф может попасть в число «Семи чудес России»?

– Нет. Подожди секунду, – я осмысливал услышанное. – Тата – дочь Искандера?

– Ну да, – Синоптик пожал плечами.

 – Удивлён?

Глава 5

Не помню ни счастья, ни горя,

всю жизнь забываю свою,

у края бескрайнего моря,

как маленький мальчик, стою.

    Толя Передреев

Был ли я удивлён? Ну, разве что совсем немного. Скорее, это было неожиданностью. В день приезда в Красносудженск, до встречи с командиром военизированной горноспасательной части, куда я был направлен по решению призывной комиссии, я пытался представить, что ждёт меня, точнее, кто ждёт меня по ту сторону двери с табличкой «Подполковник Карибжанов И.

Ш.» Воображение, обострённое страшилками, рисовало бравого вояку, бесконечно распекающего подчинённых стервотной массой.

Когда я, постучавшись, тронул запятую латунной ручки, то мысленно был готов усадить ратоборца на ночной горшок, одеть белый колпак, ночную рубашку и тапочки, превратив его в смешную и неопасную персону.