Философия боли

На самом деле подлинная причина всех моих поступков до безобразия проста – всегда, выбирая либо одно, либо другое, я останавливалась исключительно на том, что должно было сделать меня менее одинокой. Но почти каждый раз, принимая решение, я уплывала все дальше от берега, на котором оставались более счастливые и самодостаточные люди, попутно собирая на мой худенький плот таких же бедолаг, как я сама.

И неизбежно, по мере его переполнения, кого-то так или иначе приходилось сбрасывать за борт, а берега все нет и нет, даже на горизонте.

Каждый такой сброшенный подопечный ускоряет хлипкую посудину, она начинает плыть быстрее, но все равно в сторону, противоположную от берега, ведь плыть против ветра она не умеет. И каждый раз в бортовом журнале сожалений добавляется новая запись о чувстве вины от принесенного в жертву пучине бедолаги.

Развернуть мой шаткий плот возможно, но для этого нужно долго без устали грести руками, но на нем так много случайных попутчиков, что одна я не справляюсь, а они не хотят бороться, их руки слишком слабы.

Так мы и плыли по течению, пока однажды одна маленькая, неизвестно откуда взявшаяся волна не перевернула вверх ногами всю посудину.

…Тем временем солнце уже село за окном. Я понимаю это по тому, что даже редкие блики не проникают в комнату и не помогают мне писать. Интересно, сколько сейчас времени…

Практически любое повествование начинается с описания главного героя, его внешности и типажа, черт характера, но мне трудно найти слова, чтобы описать себя по памяти.

Зеркало тоже куда-то подевалось, да и в любом случае в темноте это бесполезная штуковина. Остается только отделаться скупыми фактами: меня зовут Яна, и на момент, когда я это пишу, мне уже исполнилось тридцать два года. У меня есть сын тринадцати лет, я нахожусь уже в третьем по счету разводе после недосчитанного до конца количества отношений, не оформленных официально.

По-моему, у меня голубые глаза, темные длинные волосы и россыпь веснушек на носу, хотя последних может и не быть, они выступают только летом в условиях постоянного солнца.

Рост что-то в районе метра семидесяти.

Пока еще видно хотя бы руки, я попробую как-то упорядочить написанное, вдруг завтра я не смогу это сделать, или часть листов затеряется или порвется, или я забуду все то, что на них уже есть. Тогда мне придется писать все сначала, а значит, заново переживать все события и вспоминать о людях, которых я очень сильно хочу забыть.