Рецепт изготовления человека

Толик, покачиваясь, рассматривал тучи, а Слава, массируя виски, пытался стонущим мычанием понизить амплитуду качения и скрипа кресла товарища.

– И не перестанет раскалываться! – говорил Толик, – Мозг от алкоголя первым гибнет. Пора уже, Славка, завязывать. Думаешь, ты вечный? Хватит! Займись собой, наконец! Вот глянь на меня – дашь мне 54?

– Тебе, дорогой, что хочешь дам!

– Во-от! А всё потому, что йога! Голодаю раз в неделю, неделю в месяц, и месяц в год!

– А я трижды в день – до завтрака, обеда и ужина.

Кстати, в «Пингвине» вчера были биточки пристойные!

Во двор, грохоча пустыми вёдрами из-под угля, въехала тачка, ведомая истопником Геннадием, тоже изрядно тронутым похмельем. Слава на шум приоткрыл глаз:

– Геныч, наконец-то! Где тебя носит? Не помнишь, когда «Пингвин» стартует?

Гена не ответил. Ответил Толик:

– Это всякий ребёнок знает. В девять ровно! Или девять-тридцать…

– Идите на хуй, – сказал Гена, – просил же, про водку ни слова!

Ухнули железные ворота, и на подворье вбежал завхоз.

Он раскрыл дерматиновую папочку и изготовился к записи:

– Гена, сколько ты гвоздей брал на прошлой неделе?

– Ты в своём уме, Феликс Абрамыч?

– Я про гвозди…!

– На кой мне в котельной гвозди, рожа твоя воровская?!

– Ладно! Пять килограмм. На – распишись!

Гена показал оба средних пальца. Абрамыч расписался сам и с надеждой осмотрелся. Во дворе было пусто. Славка с Толиком, как не состоящие в штате, дохода не сулили. И потому ворота ухнули вторично, сократив квартет до грозящего опасными последствиями трио.

– Гена, так ты с нами?

– Если с понедельника считать, так это пятый день подряд будет!

– Ты хотел отдохнуть перед выходными?

– Просто пить не хочу!

– Странный ты, Гена, до невозможности. Где, скажи, логика: вчера хотел, а сегодня нет?

Гена собрал лицо в подобие сфинктера, отвёл правую ногу чуть в сторону и продёрнул ею, как бы вытряхивая раскалённый уголёк из штанины.

«У-у-у, блядище!» – прошипел он, что в традициях местной системы коммуникаций означало полное согласие и шаг к примирению. Вообще, Гена не умел обижаться. Ни на кого, и ни на что. Даже на судебную ошибку, скинувшую когда-то его инженерный гений в угольную пыль театральной котельной.

Ровно в девять часов и одну минуту дверь самого гнусного на побережье шалмана с пристойными биточками распахнулась, и в его интерьер вписалась отвергающая любую святость троица.