Пушкинские мотивы

– Много власти каторжник себе забирает, – горячился Шигаев.

– Он у меня батраком был, этот царь, – хмурился Зарубин. Но ты не кипятись, мы его приберем к рукам.

Уже пятого октября стоял лагерь Пугачёва под Оренбургом.

Узнав об этом, генерал-губернатор Рейнсдорф созвал совет. Все присутствующие высказались против выступления, так как не надеялись на свои войска. Вывод был единогласный – сидеть в крепости и ждать подкрепления.

Лишь действительный статский советник Старов-Милюков хотел сражения с пугачёвцами, ибо считал позором боязнь выступить против бунтовщика.

Рейнсдорф решил переждать. Он послал в лагерь Пугачёва известного в этих местах разбойника Хлопушу с увещевательным манифестом, пообещав тому по возвращении освободить его от каторги.

Так в лагере Пугачёва появился человек со злыми глазами. Нижнюю часть лица он прикрывал рукавом. Он кричал сиплым голосом, что у него важные бумаги к царю.

Его привели к Пугачёву. Когда он опустил руку, даже видавшие виды казаки отпрянули. Ноздри у него были вырваны и на этом изуродованном лице бешено горели черные злые глаза.

Хлопуша вручил все бумаги Рейнсдорфа самому Пугачёву и хохотал при этом до слез.

– Вот я и исполнил поручение губернатора! – кричал он.

Пугачёв смеялся вместе с ним. Он наградил Хлопушу и оставил его при себе, дав звание полковника.

Вечером праздновали появление нового полковника. Во главе стола сидел Пугачёв. По правую руку – Зарубин, Овчинников, Шигаев, по левую – Лысов, Чумаков, Хлопуша, которого приняли как равного, ввиду его старой славы.

Было весело и пьяно. Зарубин, фельдмаршал Пугачёва, часто поднимал свой стакан.

– Выпьем, – кричал он и прибавлял крепкое ругательство, смеясь при этом густым басом. Хлопуша от него не отставал. Он все время зыркал глазами на Харлову, видно было, что она ему нравится.

– Твоя? – спросил он Пугачева.

– Моя.

– Хороша!

И действительно: Харлова, видно где-то в глубине души, совсем немного, но почувствовала себя хозяйкой стола. Хотя лицо ее было бледно и печально, но несколько оживлено.

Красил ее и деревенский сарафан, впервые надетый ею.

Шигаев видимо понял, о чем говорил Хлопуша с Пугачёвым.

– Это я ее царю одолжил на подстилку! – крикнул он злобно.

Стало тихо.

Пугачёв поднялся. Вообще он был роста небольшого, но теперь казался огромным.

– Одолжил, значит, царю говоришь, – сказал он медленно. Я эту подстилку тебе помятой должен вернуть? А?

Шигаев молчал.

– Так, так, – продолжал Пугачёв.