Письма к Орфею. Избранные эссе

Правду сказать, он заполнял собою всё. Да и всегда ли он давал себе в любви труд увидеть компаньона таким, каков тот в действительности? Не играл ли он каким-либо образом сразу обе роли? И не происходило ли в нем, до известной степени, то самое движение, которое он так великолепно выразил в своем «Нарциссе»?

Итак: всё истекает из меня

и тает в воздухе и в этом чувстве рощи;

уж не моё и не меня полощет;

не чувствуя вражды, во всем блестит, маня.

Всё непрерывно от меня бежит,

хотя я тут, я жду, я не хочу побега;

но грань моих границ услужливей, чем нега,

и сквозь сплошной прорыв всё вне меня дрожит.

И даже в снах. Ничто не вяжет нас.

Как гибок центр во мне и как слабо то семя,

что мякоть плода не удерживает. Сглаз,

побег, полет – вот что пронзает время!

Всё, вверх струясь и мне уподобясь,

трепещет в образах: заплаканные знаки…

Так в женщине, быть может, зреет власть,

та, в чреве, но бессмысленны атаки

коснуться, даже если грубо овладеть.

А между тем оно открыто и блаженно

сейчас вот в этой столь рассеянной воде

из-под венка из роз невестится надменно.

Там нет любви. Внизу нет ничего,

кроме камней бесстрастного скольженья.

Я вижу лишь тоску паренья моего.

То образ мой, но в чьем же отраженьи?

И разве в этой грезе не взошел весь страх,

весь сладкий ужас, что уже я чую?

Лишь растворенно в созерцании кочуя,

я постигаю, что я тлен и прах.

[47 - Париж, апрель 1913 г.]

Так женщины становились зеркалами своей переливающейся через край красоты, когда получали ее отражение…»

Многозначительно в этих заметках, что сквозь вполне понятные недоуменность и боль неизменно просвечивает изумленность наблюдения (в иные, высшие моменты, когда душа свободна от жажды обладания) за присутственностью некоего невидимого собеседника или существа, к которому то ли Рильке тайно обращается (ибо не весь жар и смысл его слов постигаем застольем), то ли тайно от него подпитывается.

И даже слово «ангел» здесь произносится, то есть допускается как часть того Непостижимого, что бушевало всегда и неизменно у всех рилькевских порогов, у всех его столь временных пристаней и прибежищ.