Другой фотограф

И я стал придумывать разные имена снега, например:

мягкие пушистые беспорядочно суетящиеся крупные снежинки, что прилипают на стекла и почти сразу становятся водой – снег перемен, Снех,

крупа, падающая с неба вертикальным или косым градом, порой голуби клюют её, путая с зернами, – снег обмана, Снек,

правильный морозный снег – мелкий, искристый, алмазная пыль из синего безоблачного неба, где крутится жёлтый солнечный диск – снег откровения, Сонег,

жёсткий вьюжистый, проникающий за пазуху и в карманы, забивающий глаза и уши своими собственными белыми словами смерти, за которым не видно огней вдоль дороги а фары встречной машины кажутся больными глазами – снег бытия, Знег,

снег свежевыпавший, спящий, рыхлый, из которого ничего не слепить, снег, делающий следы похожими друг на друга – снег потери, Хнег,

снег липкий, тяжёлый, пригодный и для снеговиков, и для снежков, и для снежных крепостей, снег, где можно прочитать отпечаток ладони как книгу, – снег памяти, Стнег,

твёрдый наст, поджаренный весенним солнцем, его острой коркой можно порезать руку, на нем можно прыгать и не проваливаться – снег стойкости, Снерг,

снег последний, городской, почерневший от сажи, умирающий, уползающий в тень ранеными белыми медведями, – снег ухода, Снелг,

и снег вечный – светящиеся горные вершины в фиолетовом небе, Снег.

«Горят скелеты ёлок на помойках…»

Горят скелеты ёлок на помойках,

зелёными иголками пронизан белый снег,

трещит огонь, и дым заглядывает в окна,

где спят медведями простые люди,

а непростые ходят вокруг ёлок,

бросая в пламя праздника следы,

и звёзды вылетают им навстречу,

и дым рисует райские сады.

«Кто сказал «ярка яранга огня»…»

Кто сказал «ярка яранга огня»,

кто спрятался среди белой тьмы,

маленький дом построила для меня

северная женщина посреди зимы,

звенят бубенцы – собак запрягай,

песней протяжной лети на край

этого мира, где птица пурга

в небе поёт про чукотский рай:

там наверху кончается лёд,

и звёзды на берег выносит прилив…

Но птица напрасно меня зовёт —

я и так живу на краю земли,

и её полёт – это мой пролет,

останется только перо в руке,

а песня её растает как мёд,

тягучий мёд на моем языке.