К небу поближе

лаванды терпкая печаль

сухая прелесть иммортелей

растрескавшиеся пленеры

прованса —

неба

сиреневая пастораль

    «Сон тверди»

Нам с женою и сыном – «подмосковным коктебелам», поклонникам Макса Волошина, открытым душой Средиземноморью – все это было интимно близко:

ритмичное дыханье гор

их закругление туманно

явленье их отчасти странно

для жителя равнин и дол

их гобеленная печаль

плывет заплаканно и строго

мечтательным подножьем Бога

в холодную как бездна даль

и в этом долгая услада

для вечереющего взгляда

    «Пятна света»

Строчки являлись легко как жест руки – анжамбеманы, ассонансные, как бы необязательные созвучия вместо рифм, отзвуки французской речи – школа новых поэтик и в тоже время классическое целомудрие души, избегающий тяжких соблазнов постмодерна.

В ее поэтический опыт органично вошла поэзия целой плеяды поэтов русской эмиграции и особенно русских парижан 1920-х и 1930-х годов – стихи, ранее у нас неизвестные.

…А вот я смотрю стихи юной Виктории, 60-х годов, когда казалось «все начиналось» в расселинах льдов советской «Утопархии», представлявшихся вечными. В Москве тогда закипали художественные течения, возникали литературно-философские кружки, поэты вырывались со стихами на площадь Маяковского.

Читаю стихи Виктории из тогдашнего сборника «Нафталинный Пьеро»:

мне – белый флаг надежд.

мне – в поле сирый ветер,

протянута рука из под полы

одежд

мне – робкие стихи, неверные

обеты

и зыбкие мечты передрассветных звезд

И, конечно, вспоминается страннический венок Макса Волошина:

в мирах любви – неверные кометы

закрыт нам путь проверенных орбит…

Это странничество, бесприютность на земле, что в России, что на Западе – постоянный мотив лирики Виктории Андреевой.

А здесь юная Виктория как бы роднится с ушедшей к тому времени Ахматовой, может быть, уже видя себя в Париже:

…мир без тебя —

как это просто:

сырой и будний блеклый день

и на трамвайной остановке

поземкой мартовской метель

и снега черная каемка

и я, как ты, с парижской челкой

    «Нафталинный Пьеро»

А вот и московское детство.