Меценат

«Кабанчиком» – тоже бросила. И даже «Енотика» бросила, а ты все продолжаешь и продолжаешь, несмотря на мои уговоры. «Геля»– это же собачье имя!

– Ну да. А раньше оно было «химическим».

– И химическое тоже. Но собачье больше. У Кузьмича собаку Гелей зовут. А ты хочешь, чтобы и меня…

– Кузьмич собаку в твою честь назвал. Гордиться надо: алабай все-таки, а не какой-нибудь тойтерьер.

– Так ты опять, беспринципный кошак, так и ищешь, как бы меня задеть! Почему-это тойтерьер хуже алабая? Это же намек на мои вкусы, я же сама нашей дочери его подбирала, чтобы на нее похож был!

– Можешь следующего назвать Константином.

Я не обижусь.

Нельзя сказать, чтобы Константин не любил свою жену. Конечно, любил. Но странною любовью. С одной стороны, она вроде бы не давала ему своим бесконечным вниманием житья; он быстро от нее уставал, принимал несчастный вид и даже уходил, куда глаза глядят, оставляя дома телефоны. Где-то так минут на сорок пять. А потом возвращался с цветами или цветочками, а в зимнюю пору даже с веточками барбариса из ботанического сада, в который выходил парк его детства.

Если вдруг Ангелина не звонила более трех часов, Константин звонил ей сам с потайного смартфона и дышал в трубку, чтобы она тут же перезвонила ему и пожаловалась, что какой-то монстр или поклонник опять ее допекает молчаливыми звонками. О, для таких молчаливых звонков у него было заготовлено аж 12 потайных симкарт! Он умышленно провоцировал жену на скандал, потому что она заводилась с полоборота: глаза от бешенства у нее становились черными, щеки румяными, а губы искривлялись пурпурной дугой. Она убедительно входила в образ негодования, он делал вид, что верит в искренность ее чувств, а она вдогонку делала вид, что она верит в то, что верит он (последнее слово, все-таки было за женщиной!). Так супруги Коласы сохраняли страсть и верность на протяжении тридцати пяти лет.

– На, – раскрасневшаяся Ангелина пихнула под нос мужу тарелку с блинами. – И больше не ешь.

– Ну, конечно, бедного Котеночка голодом морят.

Блинчиков жалко.

– Ну вот, видишь, ты, наконец, принял мою бесконечную ласку! – расцвела Ангелина. – Да разве для Котеночка мне чего-нибудь жалко?! Но я боюсь, у тебя опять будут проблемы с туалетом. Ты там в прошлый раз так дулся, так тяжко вздыхал, что у меня сердце разрывалось тебе помочь, а дверь была неотвратимо закрыта.

– Тьфу, весь аппетит своим туалетом испортила.

– Не своим, а твоим. А от твоего тебе аппетит не испортишь. Ты лукавишь.