Благородная империя

Бармен из «Гнили»…

– «Гнили»?

– Нравится название? Я придумал, – захихикал Верлон. – Мое заведение. Так вот, бармен видел незнакомца, а в нашей-то грязи, йенай Шеркен, все друг друга с одного взгляда узнают. Вот он его и запомнил, этого новичка, а тот переговорил с бандитом из «Мышей Норо Сардента» и скрылся.

– Кто такие эти «Мыши»?

– Большая человеческая банда. К слову о них… Как насчет сделки?

– Сделки?

– Знаете, что бывает, когда два голодных зверя видят добычу? Они не делятся, нет… Они убивают друг друга.

Голод сильнее разума.

– Хотите убрать конкурентов, да? Кровавая стая этим не занимается, – сказал Терну. – Я не наемник.

– О, но разве шестой принцип не предписывает быть взаимным? Ведь вы просите меня о большом одолжении. Информация теперь в цене, вы ведь сами слышали, сколько дают в Федерации за хороший компромат. Не хочу отставать от времени.

– Ваши интересы очень обширны, – усмехнулся Шеркен, – зачем вам все это? Вы получали бы гораздо больше, сохрани вы титул.

– Дворянство – это такая чепуха. Если бы дело было в деньгах… Тилур Мурдикин получает доход в пятьдесят миллиардов стилфангов, я – едва ли сотню тысяч, но я предпочитаю быть собой, а не тилуром Мурдикином, а знаете, почему? У вас скучно! Здесь куда лучше. А деньги – что деньги? Они ничего не значат.

– Чем вам так полюбился Аннаго? – спросил Терну; у него уже были некоторые смутные догадки, которые Верлон немедленно подтвердил.

– Грязь! – наркобарон бросил скальпель на стол.

 – Страсть и пламя жизни. В ваших дворцах все ненастоящее. О, как же мерзко, когда все лицемерят и прикидываются, и как смешно: все одержимы честью и чистотой имени! В Аннаго все совсем по-другому. В этих трущобах есть истинная боль и истинная радость, жизнь идет естественно, а не так, как хочет протокол. Вдали от неоновых улиц я построил царство искренности.

Романтика грязи представлялась аристократу несколько иначе, но он к своему удивлению понял, что согласен; где-то в подсознании при этом вертелась мысль, что такое отступничество нарушает четвертый принцип, «чти порядок».

Скука принимала среди избранных все больше извращенных форм, и с ней рано или поздно сталкивался любой дворянин, кроме тех, что проводили все свое время в битвах и путешествиях. Терну знал это не хуже Верлона; аристократские беседы о войне – с этого обычно начинались светские разговоры – быстро ему приелись, а любовь и сплетни его не увлекали.