За гранью зеркала

Семен Петрович, увидев нашу нерешительность, подошел к телу Аграфены и укрыл ее с головой простыней, чтобы она не смущала своим видом.

– Да, работа, проделанная смертью, непоправима, – с каким-то сожалением в голосе проговорил он.

– А может и не сердце, послышался голос Валька откуда-то из-за печки.

– Что там? – с любопытством отозвались мы в один голос.

– Так вот, мухоморы какие-то, может, съела их и померла.

– Ты чего несешь? – укоризненно заметил Семен Петрович.

– А что? – возмутился Валек.

 – Очень даже возможно. Она ж – ведьма! Дозировку не рассчитала и все, кранты.

– А родственники у нее какие есть? – спросил Семен Петрович у Надежды Ильиничны.

– Никогда не слышала, – ответила она.

– Ну тогда, принимай наследство, девица, – обратился он ко мне.

– Какое наследство? – услышала я свой тихий голос.

– Ну не знаю. Какое есть. Хата эта никому не нужна, да и дом в деревне, думаю, тоже.

Все молча посмотрели в мою сторону. Я же не знала, что и сказать на это.

Больше не найдя ничего, что могло бы пролить свет на произошедшее, мы не нашли и решили возвращаться в деревню, чтобы организовать перевозку и захоронение тела.

– Ильинична, справку о смерти я организую, а ты иди к председателю, чтоб место на кладбище выделил – не в лесу же ее хоронить, – сказал Семен Петрович, когда мы уже ехали в машине.

Надежда Ильинична только и смогла кивнуть в знак согласия – а что тут еще скажешь. Лерка за все время пути не проронила ни слова.

Как приехали, завертелась рутина с похоронами, оформлением бумаг и прочим. Мы же с Леркой предпочли удалиться и ушли на берег, нарвав огурцов с грядки и нарезав ржаного хлеба, чтобы подольше не возвращаться. Мы расстелили покрывало и подставили свои худые тела палящему летнему солнцу.

– Что ты обо всем этом думаешь? – поинтересовалась я у Лерки.

– Лучше об этом не думать, – ответила мне подруга.

– Не могу, мне все время лезут мысли об этой старухе. А правда, что она была ведьмой?

– Фиг знает, говорят – да.

Нам с детства говорили не приближаться к ее дому от греха подальше, хотя моя бабушка ничего против нее не имела, а наоборот – пирогов напечет и ей отнесет. У нее, говорит, никого нет, и никто ее не порадует кроме меня. А вообще она вредная старуха была.

– А в чем ее вредность проявлялась?

– Ну как тебе сказать? Неприветливая она была.

– Так это не вредность, а нелюдимость.

– И это тоже.