Я, Ангел

Пусть будет экономика…

Однажды я вернулась с занятий раньше обычного. Дядя Гена сидел один, как обычно в обнимку с полупустой бутылкой коньяка. Вторая, уже опустошённая, валялась на полу.

– Дочка пришла, – обращаясь к бутылке, сообщил он. – Посиди со мной, дочь…

Я подошла, села напротив. Стало интересно, с чего он так напился. Употреблял тётин муж каждый день, но всегда в меру, пьяным его ни разу не видела. Дядя Гена сидел, щурился блестящими глазами и курил. Мне показалось, что он плакал до моего прихода.

– Ангелина… Я виноват очень, – заговорил он, окутывая меня клубами дыма. – Я с Оксаной… Оксану… Так хотелось её, аж скулы сводило. Да и сама она не прочь была, кокетничала, глазки строила. А как до дела дошло, сопротивляться начала, кричала, что девственница, что не хочет. Не поверил… Она же здоровая девка была по сравнению с тобой. Не смог сдержаться, с ума меня свела. А потом стыдно было очень… Да и страшно. Малолетка же. Деньги давал сначала, а потом узнал, что она со всеми подряд стала спать.

Порвал все отношения. – Он опустил голову на руки, затрясся всем телом. – Прости, Оксаночка… Не смог ничего с собой поделать, – сквозь рыдания глухо проговорил он.

Я сидела молча, пытаясь утихомирить разбушевавшиеся мысли. Потом встала, ушла в свою комнату, закрыла дверь на защёлку. Сидя в кресле в сгущающихся сумерках, пыталась переварить услышанное. В душе закипала ненависть к дяде Гене. Сейчас мне казалось, что во всём произошедшем с Оксаной, со мной, даже в её болезни виноват только он.

Если бы не лишил её девственности, не было бы той мерзости, в которой она погрязла потом. Ярость разрасталась во мне, заполняя всё существо, мешая дышать. Единственная мысль не давала покоя: не хочу больше его видеть.

Ненависть сжигала меня изнутри, как в тот день, после предательства Ксанки. Как тогда, я приоткрыла душу, выпустила чёрный сгусток наружу. Вздохнула глубоко, всей грудью.

И вдруг увидела перед собой ярко освещённую комнату.

На табурете стоял человек. Камера приблизило его лицо, и я невольно содрогнулась, потому что это измученное и похудевшее лицо дяди Гены. Перед ним покачивалась петля из толстой верёвки, привязанной к крюку от люстры. С грохотом упал стул. Задёргалось в агонии тело. Босые ноги раскачивались над полом.

Я пришла в себя. Дрожь пробрала до костей. Не хотелось бы снова стать провидицей, знать, когда окружающие меня люди умрут.