Завещание 2. Регина

Хотя, справедливости ради, надо заметить, я никогда ничего сверх меры и не просила. Да и увлечений, помимо художки, у меня не было.

* * *

Последний школьный год подкрался незаметно. Нужно было определяться с местом получения высшего образования. И тут передо мной встала дилемма. Я умела и любила две вещи: рисование и историю. Конечно, я мечтала стать знаменитым художником, что греха таить. Но я отдавала себе отчет, что это вряд ли случится в моей жизни. Историком тоже становиться особо не хотелось. Какое будущее меня ждет с таким образованием? Преподаватель? Репетитор? Все.

Варианты закончились.

Выход нашла мама. Она вообще была очень мудрой женщиной. И, когда меня дразнили, «маминой дочкой», не воспринимала это как оскорбление. Да, я ее дочь. Это общеизвестный факт. Что здесь может быть обидного? Я не понимала и всегда соглашалась. Вскоре даже дразнить перестали, понимая, что ожидаемого эффекта – «ноль». А я гордилась своей мамой. Она вырастила меня одна. Своего отца и никогда не знала.

Мама не говорила о нем, а я не спрашивала, чтобы не ранить ее.

«Если захочет, – думала я, – обязательно расскажет. Если же нет, значит этот человек и моего внимания не стоит».

Вот мы о нем никогда и не говорили. Но свою семью я не чувствовала неполноценной. Мама окружала меня заботой со всех сторон. К тому же, в музее у нее был зам – Килим Ярашевич Вергут, который, сколько себя помню, ухаживал за мамой, надеясь на взаимность.

Он обладал яркой харизмой и экзотической внешностью.

Он был красив! Настоящей мужской красотой. Его черные раскосые глаза своим взглядом пронзили не одно женское сердце, оставаясь к ним ко всем совершенно равнодушными. Высокий, атлетически сложенный, с копной черных густых волос. Он был похож на звезду японского кинематографа, что-то забывшего в нашем захолустье. И я знала что. Мою маму!

Рядом с ней он казался отвесной скалой, ведь своим малюсеньким ростом я пошла, скорее всего, в нее. Когда мама стояла рядом с дядей Килимом, то доставала ему максимум до груди, и то, когда была на каблуках.

Но это абсолютно не мешало ему смотреть на нее совершенно влюбленными черными глазами, которые в эти моменты становились еще черней. А она будто этого не замечала. Хлопала такими же голубыми, как и у меня, глазками, да короткую прядь русых волос в вечном каре за ухо заправляла. А Килим Ярашевич продолжал все так же смотреть.

Только вот, кто-то вбил в голову моей маме, что чужие дети никому не нужны.