Невеста палача

– Следующий раз будешь думать, что ляпать журналистам! – Борис веселится, ему так смешно, что он сгибается пополам. И ржет… ржет. Гадко. Противно.

– Я только рассказала о своих подозрениях, – пытаюсь оправдываться. Только зачем?

– Вот тебе текст. Выучи наизусть. Чтоб от зубов отскакивало. И чтоб другого я от тебя не слышал, – бросает мне в лицо несколько напечатанных листов. – А пока посиди в комнате для размышлений. Завтра проверю, как выучила свой главный урок, – снова ржет. Ему нравятся мои слезы. Мой страх.

Он меня ненавидит. Всегда ненавидел. Только сейчас он это делает в открытую. Не скрывая. Уже можно.

В комнате голые белые стены. Посередине стоит кровать. Еще дверь, ведущая в ванную комнату. Все. Больше ничего. Подхожу к кровати. Она застелена цветастой простынею, вся в мелких буграх. Приподнимаю за краешек тряпку и не верю своим глазам. Вместо матраса – горох.

– Это что шутка такая? – другое в голове не укладывается. Я еще не отпустила свою сказку. Еще верю в человеческую доброту, порядочность.

– Это ложе для папиной дочи, – хлопает себя по колену, его распирает от смеха, – Ты же принцесса на горошине, вот и спи на горохе. А проигнорируешь мой подарок, вообще света белого не увидишь.

– Лизонька, девочка моя, – ко мне подходит Ангелина. Садится около меня на корточки, – Борис просто хочет наладить отношения. Ему сейчас нелегко. Просто немного понимания. Мы теперь одна семья, ты наша дочь. Сейчас к нам повышенное внимание прессы, любое твое неосторожное слово могут перекрутить.

Просто выучи текст и вернешься в свою комнату. Ты же умница, – гладит меня по плечу и улыбается, открыто, добродушно.

– Я не хочу тут спать! Я все выучу! – ищу спасения у нее. Может она сможет повлиять на Бориса.

– Сегодня придется. Извини, – разводит руками в стороны. Корчит грустную мину.

Они выходят, обнявшись, и запирают дверь на ключ. Ночью я лежу на постели, читаю листки Бориса. Плачу. И вовсе не потому, что горох врезался мне в тело. От лжи в каждом слове.

Оттого что мне надо будет это озвучить. Предать. Боль физическая, была ничтожно малой. По сравнению с той, что разрывала сердце.

Я могла встать и лечь на пол. Но уже тогда во мне поселился страх. Животный ужас. И какое-то немыслимое, сумасшедшее послушание. Я покорилась. Меня сломали. Не сразу. Но планомерно. День за днем из меня лепили марионетку. У них получилось.

Я продолжала лежать на горохе. Зная, что он узнает, если ослушаюсь. Я боялась.