Любовь в чужом теле

Ты же мне её купишь?

– Шо, опять?! Да из твоих сумочек Великую Китайскую стену можно построить! – вырвалось у меня.

– Сам ты китайская стена. Луис Бидон итальянец, между прочим. Как можно не знать такие элементарные вещи? – искренне поразилась Кристи. – И пора бы тебе усвоить, я китайский ширпотреб не ношу! Так что из моих сумок можно построить только великую итальянскую стену!

– Ладно, будет тебе сумочка. С таким телом ты можешь просить всё что угодно, – сказал я. Я уже давно привык к товарно-денежным отношениям с женщинами, так было проще и удобнее.

Да и других отношений эти существа в принципе не знали.

– А какое у меня тело? – решила пококетничать Кристина.

– Тело ангела.

– А душа?

– А вот душа у тебя дьявола, – вздохнул я, глянув на часы. Пора уже заканчивать болтовню и собираться на работу.

– Скажешь тоже! Разве я покушалась на твою душу? – Кристина надула и без того пухлые губки.

– Нет, только на мой кошелек! – засмеялся я, вставая с кровати.

– Ну, знаешь ли!.. Вообще-то я люблю тебя! – кулачок Кристины попал мне как раз между лопаток.

– О, да! Я в этом нисколько не сомневаюсь, – надев тапки и почесывая щетину, я пошёл удовлетворять естественные потребности. Работа ждать не будет.

За что я любил эту квартиру, так это за то, что здесь было два санузла. Чёрт возьми, это было дорого, но безумно удобно! Никаких лишних женских баночек и скляночек в ванной и не нужно соблюдать очерёдность.

Я посмотрел на себя в зеркало. Какая же у меня классная фигура! Да, мужчине не пристало собой восхищаться, но я восхищался не собой, а своим трудом. Когда меня бросила мать, укатив со своим очередным хахалем в Москву, в школе мы проходили «Каштанку». Я не любил читать, не любил книги. Но «Каштанку» проглотил за вечер, а потом всю ночь проплакал. Это я был той потерянной несчастной собачонкой. Это я выл и скулил от одиночества и безысходности. И именно мысль Каштанки засела тогда у меня в голове – «Когда думаешь об еде, то на душе становится легче…»

И я думал о еде, чтобы не думать о кинувшей меня матери, не думать об отце, которому было откровенно наплевать на меня, и который свалил от нас с матерью, когда мне ещё и трёх не было.

Я думал и думал о еде. А мысли привели меня к тому, что я стал жрать. Именно не есть, а жрать. В отличие от меня Каштанка не могла себе такого позволить, ей тупо нечего было есть.