Мой ласковый, мой нежный…

Пауза затягивалась, только в сарае вовсю буйствовала козлиная жизнь. Неистовство натуры нарастало и продолжилось в течение пяти минут, потом оборвалось.

– Ну что он там опять задумал? – Дарья огорчилась, всплеснула и уронила вдоль тела гибкие руки. Все затихло, только ветерок по-прежнему лениво пылил местами.

«Родина слышит, Родина знает» запел нежный детский голос в наступившей тишине. Он пел так правильно и чисто, что все сущее и мирское, козлы, подсобки и филиал агрохолдинга, перестали быть сколь-нибудь значимым для слушателей.

Аве Мария советского образца обращалась к светлой и высокой ноте не хуже баховской, шубертовской или вавиловской модификации. Украшенная детским голосом как у великого и несчастливого гения Робертино Лоретти песня пронзила все присутствующее аграрно-скотское пространство, поднялась над мычанием скота, над далеким стрекотом моторов, над гоготанием гусей и направилась к небу, где в облаках до сих пор возможно пролетал сын советской Родины.

Сторож Сергеев первым пришел в себя от такой красоты, схватил поющий чудным голосом телефон и, благоговейно бросив Михасеву «Иван Константинович, завхоз наш на проводе!», пошел в сторону от начальника для тайных приватных переговоров.

Но успел произнести в телефон только свое особенное «Халло»на иностранный манер.

– Ты куда это? А ну ка дай его сюда! – Михасев протянул начальственную руку. Охранник чуть подумал и решил не гневить большое руководство. Он отдал трубку Рено Аркадьевичу и встал недалече для прослушивания и переживания предстоящего разноса.

Мобильник в руках Рено Аркадьевича, как положено всякому предмету в руках начальства, сразу превратился в источник власти и руководящих указаний. Что-то в этом есть такое, по-человечески правильно устроенное, когда одностороннее движение распорядительных слов в эфире приводит к движению других людей в нужном направлении дел и духа. Стоит человек сам по себе, ничего не делает, живет своей жизнью. Вдруг бросает любое свое занятие, подносит волшебную коробку к уху и срывается из своего спокойствия в бег, уносится в неизвестность, закатив глаза!

Треплев

В привокзальном буфете за единственным столиком с посадочными местами сидели двое: он и она! Он, Иван Константинович Треплев, был очень нетрезв, внутренне мутен и с презрением смотрел на маленький граненный стакан перед ним.

Напротив сидела, положив локти на стол, полная дама в служебном фартуке и глядела в большое окно в ожидании хоть каких-нибудь привокзальных происшествий.