В твоих руках и Цепи станут Жемчугом

А тот тихо шел следом, лишь один раз, будто для галочки спросив, куда его ведут.

– Я хочу тебе кое-что показать, малыш.

Герман был воспитанным мальчиком. Для десяти лет на удивление взрослым, несмотря на то, как мало внимания ему уделял отец. В его глазах порой можно было заметить искры, которые Алоис думал, что не увидит больше никогда. Вместо того, чтобы играть с ровесниками или предаваться унынию уединенной жизни, он все больше посвящал внимания наукам. Учителя души в нем не чаяли и порой удивлялись, что им нечему его научить для его возраста.

Книги заменили ему друзей. Гербарий и бабочки – деревянных солдатиков. И именно в то утро, когда на похоронах матери он, тайком срезав с клумбы алую розу, возложил ее поверх вороха белоснежных цветов, Алоис понял… что тогда имел в виду Виктор, когда предлагал внимательно следить за своим племянником. Дело было не в Аскеле… Доверить судьбу своей сестры он должен был ее внуку. Которого сейчас, мягко держа за прохладные пальцы, он вел через коридоры поместья на самый верх…

– Я люблю часто здесь бывать… – сказал Герман, оглядываясь по сторонам.

И действительно, в ворохе пыльного хлама на чердаке иногда можно было заметить следы человеческого влияния. Прибранные полки, расстеленные коврики, книги. Было видно, что он проводил здесь много времени и сделал немало. Но…

– Подойди сюда. – позвал его Алоис, кивая на пыльное покрывало, наброшенное на прислоненную к стене раму. В самом углу, потому неудивительно, что мальчик не обратил на нее внимания, – Твой отец снял его, едва понял, что деду плевать на то, висит он или нет.

Однако это ценная реликвия, которую я хочу, чтобы ты сохранил…

Он сдернул с рамы ткань, открывая глазам мальчика портрет. Молодой женщины с ребенком на руках… мужем за спиной… и мальчиком у ее ног.

– Она так похожа на маму, – лишь смог выдохнуть Герман, завороженно разглядывая лицо двадцатичетырехлетней Беатрис. Лишь едва увидев ее черты, он уже мог поклясться, что не видел ничего прекраснее в своей пока еще столь короткой жизни.

– Тем не менее, это не она… – ухмыльнулся Алоис, сдувая с холста осевшую пыль, – Это твоя бабушка, Герман… Пропавшая без вести, когда твоему отцу еще не было и десяти, – он кивнул на ребенка, что сидел в ее ногах. – Здесь ему шесть. Этот портрет был написан за три года до ее гибели.

– А как это произошло? – вдруг спросил мальчик, оторвав глаза от картины, ошеломленно глядя в лицо своему двоюродному деду.