До свидания, мальчики!

– Кончил, Володя? – спросил он.

Я встал и пошел по проходу. Директор взял мой листок и сверил ответы:

– Надеюсь, решения также безукоризненны?

Я пожал плечами и засмеялся:

– Стараюсь, Виктор Павлович.

– Вас вызывает к двенадцати часам Переверзев.

Кого «вас» – директор не уточнял: это и так было понятно. Но зачем мы могли понадобиться Переверзеву?

Я вышел в светлый коридор с большими окнами и сел на подоконник. Если бы Алеша вызывал только меня, я бы не удивился. Мало ли зачем я мог ему понадобиться: до недавнего времени я был секретарем комитета комсомола школы – меня переизбрали перед самым экзаменом, – но для чего он вызывал Витьку и Сашку?

Алеша Переверзев был секретарем городского комитета комсомола.

Мы хорошо знали Алешу: три года назад он окончил нашу школу. Он был хорошим оратором. Он вообще был дельным парнем, но оратором он был особенным. Он мог произнести речь по любому поводу. Например, я отлично помнил его речь о вреде сусликов. Он произнес ее в девятом классе, когда вся школа готовилась выступить против них в поход. Он открыл нам глаза на паразитическую жизнь сусликов – этих коварных врагов молодых колхозов и советской власти. Может быть, я ошибаюсь, но, по-моему, Алешина речь против сусликов решила его судьбу: на собрании был секретарь горкома партии, и речь ему очень понравилась.

В коридор вышел Сашка.

– Зачем мы понадобились Алеше? – спросил он и подозрительно посмотрел на меня выпуклыми глазами.

– С таким же успехом я могу спросить об этом тебя.

– Хорошенькое дело! Ничего себе секретаря терпели: он не знает, зачем его вызывает начальство.

Витька тоже вышел в коридор и теперь стоял рядом с нами.

– Может, опять субботник на стадионе? – спросил он.

– Во время экзаменов? Надеюсь, такое не придет в голову даже Алеше. – Сашка снова подозрительно посмотрел на меня.

– Зачем гадать? Пойдем и узнаем. Кстати, очень хочется пить. Я выпью ведро.

– Чистой? – спросил Сашка.

– Чистую будешь ты пить.

Мне больше нравится с сиропом.

* * *

В оконном стекле переливалось синее море и плыли белые облака. От окна к двери тянулась широкая полоса солнца. Письменный стол и солнце отделяли нас от Алеши. Когда ветер шевелил створку окна, солнце скользило по полу, ложилось на угол стола и на наши ноги с поднятыми коленями: мы сидели на низком клеенчатом диване с продавленными пружинами. На диване еще сидел Павел Баулин – матрос из порта, старше нас года на три.