Имам Шамиль. Том второй. Огненная тропа

И тут же до его слуха донеслась приглушённая песня:

Просвистела пуля свинцовая,

Поразила грудь она мою.

Я упал коню своему на шею,

Ему гриву чёрну кровью обагрю…

Гобзало слегка стрёкнул коня пятками и поскакал обратно в надежде, что укроется в скалах и переждёт казачий разъезд.

Он мчался во весь опор. Хо! Казаки его не заметили, – погони не было.

Урадинец пронёсся узким ущельем; ещё чуть, и он будет свободен, как ветер.

Вдруг впереди загремела булыжная осыпь и грозный крик:

Кто едет? Сто-ой, холера! Убью!

Сердце бухнуло по рёбрам.

Гобзало натянул повод. Конь захрапел, кусая зубами грызло, попятился назад, сразу почуяв опасность.

– Стой, кто едет! – снова зло гаркнуло из темноты, и тотчас срывая птиц с гнёзд, раскатисто грянул выстрел. Второй не заставил себя ждать. Свинцовая пуля с визгом отколола кусок базальта от уступа, за которым притаился мюршид. Своды ущелья вновь загудели неистовой перекличкой, похожей на уханье демонов.

Билла-ги! Горец круто повернул коня, понёсся вспять, но не успел до спасительной развилки…Узрел впереди казаков, рвущихся на грохот выстрелов.

Вах! Он очутился в западне – капкан захлопнулся, тропа ущелья была перерезана с обеих сторон.

Беглец конвульсивно смахнул пот со лба. Дрожь напряжения лихорадила плечи. Но Гобзало испытанный воин. Урадинский волк. С детства он был привычен к опасностям, риску, – не растерялся. Отважный не спрашивает: высока ли скала? У самого края дороги теснились скатившиеся со скал огромные валуны.

Он быстро свернул с тропы и притаился за ними. Конь и человек замерли, оцепенели. Уо! Даже при ярком свете их трудно было заметить. Всадник всецело доверился чутью своего гривастого друга. Прижавшись крупом к скале, преданный жеребец стоял смирно. В его настороженном лиловом глазе отражалась фигура застывшего в седле мрачного воина: в косматой папахе, черкеске, с кинжалом на поясе и шашкой в зелёных сафьяновых ножнах; в дымчатом призрачном свете и всадник, и конь казались единым целым, вылитым из серебра.

…Терские казаки, (он узнал их по цвету лампас) радуясь безопасной безделке, с лихим посвистом, ветром пронеслись мимо. На медном лице горца качнулась ухмылка презрения. Его даже обозлила, будто стегнула плетью, их беспечная бестолковость. «Летят куда-то, как индюки! Э-э, сорока мнит себя соколом, а каша – пловом».

И тут вновь зло, и ярость за своих погибших мюридов, заклокотали в нём, как вода в котле.