Революция

– Вы уверены? – спросил тот игриво. – Как бы не продешевить!

– Пятьдесят тысяч, – повторил тот и, не оборачиваясь ко мне, быстрой походкой пошел вперед, к переулку, и повернул, и скрылся из виду, оставив после себя имя и отчество, которые я запомнил на всю жизнь.

Стоило хозяину удалиться, с лица сумоиста исчезло игривое выражение. Ко мне он подошел уже вполне-таки с усталым видом. Я снова ожидал вопроса, нет ли переломов, но вместо этого он взял меня за шкирку. Не так, как берет котенка мама-кошка, но так, как берет лев ягненка, которого уже придушил и теперь несет сожрать – посередке спины, за пиджак и рубашку.

Перехватив меня, будто там, под одеждой, во мне была ручка для переноски, он одним сильным движением вырвал из салона и, не подумав отпускать, понес – вот так прямо, за спину, понес к джипу. Кровь прилила к голове, я заверещал, я завозмущался, а сам вытянул руки и ноги перед собой и тянулся к земле, думая вырваться или хотя бы оттолкнуться от асфальта, если меня на него просто уронят. Но хватка сумоиста была крепка, он не собирался ни отпускать меня, ни ронять на землю. Распахнув двери джипа, он закинул меня на заднее сиденье, и я реально пролетел по дуге в воздухе – пролетел, как щенок, уже захлебываясь от возмущения, уже выкрикивая слово «милиция», как будто милиция в этом городе в таких ситуациях могла хоть как-то помочь. Он обошел расплющивший задницу моему «Розенбауму» джип, ничуть не пострадавший, разве что оцарапавший лебедку, завелся и сделал погромче музыку, в которой я узнал какую-то знакомую электронику (Prodigy?). Затем резко сдал назад, так что приподнятая задница моего «Розенбаума» с грохотом обрушилась на землю. Я побоялся, что от удара его разломит напополам. А может, и разломило.

Я кричал, что это похоже на похищение. Что место происшествие покидать нельзя. Я повторял что-то про милицию.

Я даже схватил его за плечо, пытаясь помешать вести машину. Но он, не оборачиваясь, перехватил мои пальцы и просто загнул их вверх, так что меня обдало кипятком нестерпимой боли и скинуло с сидений на колени, и – когда отпустил – я забрался обратно, поджал под себя ноги, обхватил их руками, перепачкав брюки кровью и замолчал, уже не кричал, ведь бесполезно, здесь бесполезно – не услышит никто, только разозлю садиста-сумоиста.