На краю света

Значит ли это, что Джеймс собирается покончить с холостой жизнью, или же стоит волноваться, почему он до сих пор свободен? Лучше пока не спрашивать, решила она.

– Тебе не нравится в Лондоне?

– И никогда не нравилось, – ответил Джеймс, пожимая плечами. – Но там живут родители. И теперь еще работа. Если бы я мог, я бы уехал куда-нибудь в поля – пара больших собак, небольшое стадо овец, и я был бы счастлив. Думаешь, мне бы подошло? – Прежде чем Мэри успела ответить, Джеймс изобразил то, что, как она думала, должно было быть западным акцентом.

 – Фермер Джим.

Эта идея была настолько нелепой – настолько неподходящей человеку в отутюженной рубашке и пиджаке, сидящему перед ней, – что Мэри не могла удержаться от смеха. Она согнулась пополам, и ее лицо оказалось в неподобающей близости от его ширинки.

– Тише, тише – что, вот так ужасно, да?

– Очень, Джим.

Мэри выпрямилась, готовая снова поцеловать его. Она никогда не думала, что взаимный рассказ о своих слабостях может высекать такие искры – до такой степени.

Внезапно она подумала, что есть одно место, которое она должна показать ему – и должна сделать это прямо сейчас, пока ощущение близости еще свежо и сильно.

– Давай пойдем отсюда.

Еще не темнело, но августовский воздух был прохладным. Когда они дошли до ворот парка, Мэри дрожала. Она знала, что должна была надеть что-то более существенное, чем прозрачная блузка, особенно если они собирались потом спуститься к реке Лаган.

– Тебе не холодно? – Джим обнимал Мэри за плечи, и он, несомненно, почувствовал, что она дрожит.

 – Погоди-ка. – Он повернул ее к себе. – Да ты закоченела – почему ты не сказала? – Он снял с себя пиджак. Встав позади Мэри, он подождал, чтобы она вдела в него руки. В грудном кармане было что-то квадратное и жесткое – фляжка или какая-то коробочка. – А тебе идет.

Мэри повела его вниз, подальше от Уотерфронт-холла с его толпами, туда, где уже кончалась застройка и стояла прибрежная тишина.

Когда они отошли достаточно далеко от городского шума, она пролезла под металлический барьер, оберегавший подвыпивших пешеходов от падения в воду. В покрытии набережной был выцарапан острым осколком кремня небольшой крестик, посверкивающий в лучах заходящего солнца, – след многих часов, проведенных ею здесь в одиночестве.

Это место Мэри не показывала никому. Ни маме, ни Мойре. И уж точно не Дину во время восемнадцати месяцев их неудачных отношений.