Ромашковый лес

Первым вылез муравьишка и, радостный, стал бегать по лугу, собирать росу и ловить солнечные лучи. Следом вскарабкался крот. Он посмотрел вокруг, с небрежностью дотронулся до травинки, презрительно взглянул на муравья и, скривив морду в омерзительном недовольстве сказал: «Это и есть твое солнце?»

– Нет же, – засмеялся муравей, – вот оно! – произнес он и показал на «желтый буек» в небесном море.

Крот со злобой «сверкнул» на солнце и хотел было прыгнуть и снять его с атласа неба, но как только он взглянул вверх, тут же ослеп.

– Ненавижу! – вопил он, – я тебя ненавижу! Он попытался найти муравья и прикончить его, но ничего у него не получилось. Он нащупал только выход в свой домик, нырнул туда, и больше никогда оттуда не появлялся.

«Этот шар дарит жизнь и радость, но награждает он лишь тех, кто не боится сжечь свое сердце добротой, – вспомнил муравей слова бабушки и тут же продолжил, – а других – наказывает». Он понял: крот не был плохим, он просто боялся себя. Муравьишка хотел помочь ему перестать бояться, но в душе крота было слишком много ненависти, что даже солнце обожглось об этот холод и забрало зрение у того, кто все равно живет во тьме.

«И если у тебя что-то не сложилось, ведь так бывает, нужно просто взглянуть на солнце и идти дальше, и надо очень хотеть идти дальше и не растерять искорки доброты, хранящиеся в сердце. Очень жаль, что на земле живут такие кроты, которые не хотят этого понимать», – подумал Муравьишка, взглянул на «золотой шар», который был так близко и который он так долго искал, улыбнулся и скрылся в густой траве, смоченной кристальной росой.

Кто виноват?

На небе прояснялась бардовая вишня утреннего солнца. Олененок с самого детства любил любоваться восходом, и в такие минуты всегда вспоминал свое детство, свои проказы и, с улыбкой на лице, покидал любимый холмик, с которого был виден весь небосклон, когда ослепляющая «огромная ягода» полностью выкатывалась на голубую скатерть небес.

Олененок был уже совсем взрослым и поэтому постепенно становился более серьезным и немного замкнутым.

Раньше он мог часами разговаривать с лягушками на болоте, подражая их чудному кваканию, а сейчас это казалось ему как-то глупо. Раньше он любил, гоняясь за стрекозами, попадать в различные переделки, а теперь он стал этого бояться. Его детство было озвучено хрустом сухих опавших веток, на которые он так любил напрыгивать с разбегу, но взрослые так уже не играют.