Побег

Чувствуя, что предстоящее мне едва ли понравится, я стараюсь, чтобы мой голос прозвучал твердо:

– Ты хотел меня видеть?

Единственный глаз отца встречается с моим взглядом. На месте второго – безобразный шрам. На массивном лице – ни малейших эмоций.

– Марианна, спасибо, что присоединилась к нам.

Он говорит это так, будто я заставила их ждать, хотя вообще-то я явилась по первому зову. Типично.

– Хочу услышать твое суждение по вопросу, касающемуся одного из членов нашей команды.

Он делает знак мужчинам, и Змею в кандалах грубо подталкивают ко мне, так что я волей-неволей чувствую запах страха, перемешанного с потом и кровью.

– Эту тварь, – продолжает отец, – поймали, когда она воровала воду из бочки.

У меня внутри все обрывается. Воровство продовольствия – тяжкое преступление, и мне не хочется думать о том, какое наказание эта бедная женщина уже понесла. Андерс – вот как ее имя. Вспоминаю его с облегчением.

– Что ты посоветуешь сделать с воровкой?

Вопрос настолько эмоционально заряжен, что пространство каюты начинает кружиться.

Сознавая, что все взгляды, готовые осудить любой признак слабости, прикованы ко мне в ожидании ответа, я делаю глубокий вдох. Встречаюсь глазами с обвиняемой и вижу в них отчаяние, надежду на мою снисходительность. Я не могу ее помиловать, это понятно. Мне приходит в голову, что, возможно, вор должен потерять конечность, соответствующую преступлению, – может, руку или язык? Я готова рассмеяться: сама по себе мысль о том, что мне нужно отдать подобную команду, нелепа. Однако ничего смешного в этом нет.

– Ее преступление серьезно, – говорю я, надеясь, что мой голос звучит так властно, как я стараюсь. – И прощенья ему нет.

Я поворачиваюсь лицом к отцу и замечаю искорку триумфа в его глазу.

– Посади ее в карцер, а когда будем проходить мимо следующей банки[1 - Банка – песчаная отмель.], бросим. Тогда и поглядим на ее жажду.

После оглашения приговора тень удовлетворения сходит с отцовского лица. Я не справилась.

Это не то, что он хотел услышать. Я бросаю взгляд на Бронна, надеясь увидеть нечто вроде понимания, восхищения, уважения. Но физиономия у него, как всегда, каменная, ничего не выражающая. Во мне мучительно закипает гнев. А то мне важно его мнение…

Андерс чувствует, что судьба ее решена, и начинает умолять моего отца о прощении, пока один из ее тюремщиков не заставляет умолкнуть беднягу грубой пощечиной.

Отец поворачивается к Кливу:

– Давай.