Волк. Юность

Иногда задаёт вопросы, если ей что-то непонятно, я, по мере возможности, пытаюсь объяснить, что она видит в данный момент. Больше всего маму интересуют именно люди. Она смотрит с восторгом на их одежду, на их лица, улыбки. Ей очень интересно. Наконец матушка устаёт, нужно передохнуть – слишком много впечатлений, и я, под вздох сожаления, гашу сферу. Взамен нахожу кристалл с музыкой, классический «Вальс цветов» Чайковского, негромко включаю. Мама зачарована звуками скрипок и слаженной, просто невероятной игрой оркестра.

Совсем как юная девчушка, приоткрывает ротик, потом спохватывается, со вздохом произносит:

– Как бы я хотела когда-нибудь станцевать такой танец…

Улыбаюсь ей в ответ:

– А почему бы и нет? Позвольте, доса?

Встаю с кресла, обхожу стол, подаю ей руку. Мама поднимается, и я кладу руку ей на талию. Она привычно опускает свободную руку вдоль бедра, но я беру её ладошку и кладу себе на плечо:

– Вообще-то у нас танцуют так, мама…

И я учу её вальсу под светом горящего камина… Наконец мелодия умолкает, матушка раскраснелась, улыбается.

А я рад возможности подарить ей радость, потому что завтра утром мне нужно уехать к Вольхе на железоделательные мануфактуры. Чертежи ружей давно готовы, а теперь у меня есть оснащение для изготовления точнейших валов, на которых будут установлены суппорты. Всё остальное для машин, бабки, приводы, шестерни, станины пусть и грубо, но давно готовы. Ну а на первых изготовленных эталонных агрегатах начнут делать другие, более изящные, скажем так, станки и машины. Сколько времени у меня займёт это – неизвестно. Но не мало. Это точно. А потом нужно будет проверить, как идут дела у Ролло… Мама видит по моему лицу, что я уже не с ней, где-то далеко, в своих мыслях.

– Спасибо, Атти. Я пойду?

– Хорошо, мама…

Она делает шаг к двери, но вдруг замирает на пороге, уже протянув руку к ручке, оборачивается:

– Атти… А каким ты был раньше? До того, как стал… – Слова застревают у неё в горле, но я понимаю, что она хотела сказать, и опять включаю компьютер.

Вспыхивает изображение, увеличиваю его во весь рост и слышу потрясённый вздох:

– Высочайший…

Странно смотреть на себя со стороны. А тут я ещё молодой, мне всего лишь двадцать лет, только вышел из Академии и сфотографировался на память у знамени своей первой воинской части. Берет, лихо заломленный набекрень, пятнистый хак-хамелеон, в руках – штурмовой бластер, массивный, но лёгкий, тёмно-синие погоны с двумя звёздочками на плечах. Я ещё лейтенант.