Алрой

“Потому-то Кислох самый красноречивый среди нас!” – заметил один из разбойников.

“Рискованная шутка. Веселье доведет от вина до кинжала!” – парировал Кислох.

“Кончайте свару! Обыщите вы его, наконец?” – вмешался Шерира.

Разбойники схватили Алроя, стали обыскивать.

“Атаман! У него на груди спрятана драгоценная вещица!”

“Ты был прав, Кислох!” – примирительно похвалил шутник.

“Давайте-ка это сюда!” – крикнул Шерира.

Мгновенно вспомнил Алрой напутствие Джабастера: “Лучше смерть, чем жизнь без талисмана”.

Мысль эта придала пленнику силу и решимость обреченного. Он вырвался из цепких рук, выхватил из костра горящую головню и, угрожающе размахивая ей, встал в оборонительную позицию.

“Он храбрый малый. За это заплатит жизнью”, – спокойно заметил Шерира.

“Командир!” – с дерзостью отчаяния закричал Алрой, – “Слушай меня внимательно! Я пилигрим, я беден, как нищий. Вещь эта – не украшение, а мой священный талисман, для тебя пустая безделица, для меня она – дороже жизни.

Но о моей жизни не заботься, бойся за свою. Кто приблизится ко мне – умрет. Добром прошу – отпусти!”

“Убить его”, – сказал Шерира.

“Кинжалом заколоть!” – уточнил Кислох.

“Давай сюда украшение!” – гаркнул один из шайки, не решаясь подойти к Алрою.

“Бог Давида защитит меня!” – в исступлении закричал Алрой.

“О, да он иудей!” – воскликнул Шерира, взволновавшись настолько, что даже встал с ковра, – “пощадим его, ведь и моя мать была еврейкой!”

Бандиты, приготовившиеся исполнить предыдущий вердикт атамана, опустили оружие, попятились назад.

Алрой по-прежнему пребывал в боевой готовности.

“Доблестный пилигрим”, – непривычно мягким голосом заговорил Шерира, подвигаясь к своему пленнику, – “ты держишь путь в святой город?”

“В город предков!”

“Смелое предприятие. Откуда следуешь?”

“Из Хамадана”.

“Изнурительный путь. Тебе нужен отдых. Как тебя зовут?”

“Давид”.

“Ты среди друзей, Давид.

Ты в безопасности. Располагайся, отдыхай. Я вижу, ты колеблешься. Тебе нечего бояться. Вечно живая в моем сердце память о матери – порука тому”. Тут Шерира достал кинжал из ножен, наколол им руку и, окровавленную, протянул ее Алрою. Тот, зная, как поступить, коснулся губами свежей раны.

“Я дал клятву, и она принята, – сказал атаман разбойников, удовлетворенный жестом Алроя, – я никогда не изменю тому, в чьих жилах течет моя кровь”.