Дорога в Рим

 – Мало тебе, что угробил мое заведение?

– Йовина! – Пришелец театрально оскорбился. – Мы только зашли спросить о твоем здоровье! Говорят, ты неважно себя чувствуешь?

– Пошел вон, наглец! – огрызнулась хозяйка. – Я здорова!

– Отлично! – Визитер отвесил издевательский поклон, и сердце Фабиолы дернулось – слишком уж знакомым показался жест. И мощное телосложение, и серебряные браслеты на запястьях… Однако собраться с мыслями не удалось: пришедший продолжал речь:

– Ведь мы за тебя так волнуемся! Лучше бы тебе оставить Лупанарий.

Отдохнуть. Чем скорее, тем лучше.

Былая вспышка лишила Йовину последних сил.

– Это все-таки мое детище, – пробормотала она. – Что с ним будет? И с девочками?

– А мы присмотрим! И за домом, и за привратниками, и особенно за девочками. Правда, ребята? – Говоривший кинул взгляд на подручных, те загоготали.

Фабиола почувствовала, как желчь подкатывает к горлу, и попыталась прогнать тошноту. Сомнений не оставалось – перед ней Сцевола.

Фугитиварий, охотник за беглыми рабами.

Она судорожно кашлянула.

Сцевола тут же обернулся. Небрежно окинув взглядом Веттия с Секстом, он воззрился на Фабиолу, и лицо его перекосилось злобной ухмылкой.

– Клянусь всеми богами! – выдохнул он. – Кто бы мог подумать?

На Фабиолу нахлынула внезапная дурнота – и девушка оперлась на плечо Секста, чтобы устоять на ногах.

Глава III

Фарнак

Одной рукой расстегнув ремень под подбородком, Ромул приподнял шлем с войлочным подшлемником и вытер лоб.

Полегчало, но ненадолго. Как и прочие солдаты в строю, он по приказу Цезаря тащил на себе фашину – тяжелую связку кольев; несмотря на прохладный горный воздух, легионеры обливались потом. Армия выдвинулась в путь еще до рассвета, и временный лагерь у города Зела уже скрылся в нескольких милях позади.

Ромул покосился на солнце, одиноко висящее в синем небе. Ни облачка, ни тени. Несмотря на ранний час, лучи палили нещадно – такого Ромул не помнил со времен Парфии.

Разгорающееся утро сулило знойный день, впереди все неотвратимее маячила битва – и смерть. Если бы только Ромулу хватило присутствия духа простить Тарквиния прежде, чем тот сгинул! А теперь уж, наверное, и не будет случая… Его вновь захлестнула горечь – и он не стал сопротивляться, зная, что сделает только хуже.

Каждый мучительный миг их последнего александрийского дня помнился ясно, будто все случилось вчера.