Самому себе не лгите. Том 2

А потом из огромного полуторавёдерного электрического самовара (подарок сына Ивана на семидесятилетие) все наливали дымящийся кипяток и, хрустя плитками слоёного «Наполеона», распивали чай под весёлые нескончаемые разговоры…

«Ну ты пострел! Ни минуты на месте!» – за шторкой отчётливо прозвучал голос Николая Матвеича. «Дядя Коля, да вы ж его всё равно не удержите!» – засмеялась в ответ Алёнка. Послышался шум падающих тарелок. «О господи, ну, Серёжка, погоди!» – отозвался хриплый старческий голосок Марии, жены Георгия.

Все засмеялись…

От неожиданности Георгий поперхнулся и опрокинул стакан с чаем. Перегнувшись через кухонный столик, он вытянутой рукой отдёрнул шторку. Всё по-прежнему было тихо. Но тут…

Стряхивая угольную пыльцу, налипшую на офицерский китель, сошёл с холста и присел перед картиной на ступеньку подиума сын Иван. Год назад (нет, пожалуй, года ещё не прошло) рано утром постучался он в дом. Мария открыла дверь, увидела сына – и в слёзы. А Иван обнял мать, долго гладил её седые волосы, гладил и повторял: «Мама, мама! Пули другим достались.

По ним мы с тобой потом поплачем, вместе, по-офицерски».

* * *

Засмотрелся Георгий на картину. Холст-то почти дописан и будто улыбается, хорохорится перед ним. Любо-дорого поглядеть. Дописан с изяществом и мастерством необычайным. Всё на нём как живое. Но живость эта – не благополучная фотофиксация, а настоящая коренная художественная правда, прямая и сильная. Будто говорит картина Георгию: «Я – как ты. Мы с тобой, брат Макарыч, за правду стояли и ещё постоим!».

А народу за столом – видимо-невидимо! И что особенно интересно: чаёвничают не только званные в тот вечер гостюшки да гостьицы, а многие другие, о которых лишь поминали в застольных разговорах.

Вот рядком с Николаем сидит Егор Савельич, дядька Георгия по матери. Расстреляли его красные братишки в девятнадцатом за то, что помог бежать из плена простому мужику Потапу Взяли Потапа на хуторе. Чистили хутор от беляков, глядь, какой-то мужик огородами в лес пробирается.

«Догнать иуду!» Догнали, заперли в сарай. «Этот гад что-то знает, чует моя революционная интуиция! – сказал красный командир. – Не скажет, ядрёна вошь, поутру расстреляем, и кончено». Егора отрядили охранять классового врага. А мужик, как на грех, взмолился: «Не знаю я ничего! Самого обобрали беляки, сутки в подвале хоронился, еле жив остался». Ну, Егор и пожалел его. Отпустил да пару раз стрельнул вдогонку: живи, человек!..