Лоховские истории. Записки таксиста

Всмотрелся: костер горит, на границе света и тьмы маячат несколько фигур – не разобрать кто. Как актер, играющий призрака, вышел на шаг Жилистый. Руки – в резиновых перчатках. Держит косу. Никак смерть собирается играть. У костра вещи лежат. Пиджак, рубашка белая. Ботинки модные. На могилу все это похоже. Смотрю: ботинки-то мужика, что до меня в гараже сидел. Все это очень мне не нравилось и тоску нагоняло. Что-то еще торчало рядом с ботинками. Присмотрелся… Еп-понский бог! Да это голова мужика этого! Глаза дикие, во рту кляп.

Поближе меня подвели.

– Вот видишь, Виктор, – говорит Живодер, – должник наш.

А я и не услышал, как он подошел.

– Ничего у него нет: ни квартиры, ни денег. Дурачком прикидывается. Думал, что с лохами дело имеет.

Приблизился Жилистый: бледный, глаза безумные. Мне показалось, что трясется он весь.

– Когда косить?

– Подожди, – сказал Живодер, – Уйдем – тогда.

Завязали мне опять глаза и толкнули – пошел! Назад шел я как пьяный от догадки страшной. Мустафа ругался на меня.

Грозился прибить на месте. Дешевле будет, как он выразился. На полпути услышали мы высокий резко оборвавшийся крик – то ли человек, то ли зверь.

– Пи. дец, – сказал кто-то из сопровождающих.

Я на всё теперь реагировал, и этот крик меня окончательно добил. Тело у меня сделалось невесомым, ноги сами пошли, а я будто на месте остался. Запах сырой земли в нос резко ударил: оказывается, это я, лицом уткнувшись в землю, лежу.

Очнулся на той же кровати. Горела лампочка сорокасвечовая. Волосы, рубашка мокрые.

Хорошо бы это сон был. Проснуться бы поскорее от этого кошмара. Но нет, многого же я захотел. Кошмар был действительностью: Мустафа здесь. Настоящий, не призрак. Вошел Жилистый, поставил косу в угол. Снял перчатки, сложил их в пакет.

– Одежду сжег? – спрашивает Мустафа.

– Сжег!

А от самого паленым пахнет.

– А башка?

– Пошел на х…! – заорал Жилистый. – Сам-то: «косить не умею»! Любопытный больно. О своей башке думай: как бы не сшибли. Давай ширялова!

Жилистого трясло, иначе он бы не обвинил Мустафу в «любопытстве».

Велели мне встать и идти: руки и ноги у меня теперь были свободны, ремень в брюках. Как пьяный, шел. Посадили в машину, поехали. Сунули мне по дороге воду, стал я машинально пить – ничего не соображаю. Пью и пью. Ну и поперло из меня.

– Рубашку мне всю облевал, зараза, – слышу голос недовольный.

Сколько ехали – не знаю: чувство времени потерял. Остановились.

– Ехать сам можешь? – спросил Мустафа.