Медовые перчинки

Но всякий раз от этого полёта ему становилось жутко. Он мочился, визжал, что есть мочи, и прятался в густой мамкиной шерсти, подальше от корявых монстров с непонятным рычанием: «Ура, это самец».

Бздун Гошка родился на помойке. Именно там, где жила его мать: Машка – по прозвищу, Мария – по мужу, «п-ш-ла вон» – по-уличному. Её благоверный Василий был без работы, но кормил семью исправно. На задворках их территории было всё, чем можно поживиться. Случалась даже колбаса с отвратительным запахом и зеленоватым оттенком плесени.

«Наверное, импортная», – думали они и, утерев слюну, жевали. Жевали, потому что вкус сои отдавал мясом, вернее, запахом той косточки, что снилась им по ночам. А бздун – это от молнии, что однажды сверкнула прямо у Машки под носом, чуть не опалив усы, которые опосля свернулись в трубочку.

И надо же было такому случиться, что волею судьбы они оказались по одну сторону крохотной улицы, в одном огромном дворе под названием ЖСК – жилищно-строительный комплекс.

Его хозяева – он и она, два опалённых жизнью человека, встретили новосёлов ближе родных.

Босса поместили в апартаменты класса люкс. Гошку – в конуру из-под картонной коробки, но с отдельным входом. Они должны были служить охранниками. Гошка – оповещать звонком, у него это получалось. Босс – зычно лаять и, если придётся, кусать за зад.

Именно зад стал непременным атрибутом у Босса после того, как охранник Сашка натравил его на пьяного бедолагу, клявшегося милиционеру мамой, что никакой сумочки он не воровал. «И ведь не воровал же», – думал Босс, гордо водрузив лапы на его спину, изгибающуюся под вздохами живота, потому что запах той злополучной сумочки палил от самого милиционера.

Пока шла стройка, у Босса подросла шерсть, поднялись уши, встали на место басы. У Гошки ощерились зубы, вернее, клыки – острые, как штыки у пехотинца, – колокольчиком залил голос. Дружным камертоном отзывалось рычание большой хозяйской машины.

Благородный Босс отрабатывал свой паёк честно, на все сто. Его внутриутробное «гав», а потом еще «гав-гав» эхом раздавалось в ночи так же к месту, как у охранника тревожная сигнализация, только молниеносно и громко.

На пустяки он не разменивался, лишь удивлённо смотрел на Гошку, которого до кашля поносило лаем, и строго по ветру кливером держал уши.

Гошке ностальгия по родительской помойке не давала спокойно спать, хотя желудок был исправно забит вполне съедобным кормом, который два, а то и три раза на день хозяева подкладывали в его миску.