Медовые перчинки

Ты кто? – спросил он откуда-то снизу и трясущимися руками потянулся к тумбочке, аккурат на которой лежала недавно прихватизированная им новенькая сотка.

Ему тут же вспомнилась вывеска на соседской калитке, где рядом с рисунком лохматого пупсика большими буквами было старательно выведено: «Ахтунг! Ахтунг! Злюкен собакен! Яйцен клац-клац». Он вытер со лба пот, на всякий случай убедился в целостности своего наследства и стал набирать первый пришедший на ум номер телефона.

– Но, но! Не балуй. Давай лучше по душам говорить, – потребовал пришелец и вплотную приблизился к своему визави.

Его ершистая поза не предвещала ничего хорошего. Наоборот, от неё веяло холодом и подавленностью.

– Я твоя Совесть, – первым начал пришелец. – А чтобы ты не сомневался, загляни под майку и убедись сам.

Дихамбай лихорадочно задрал майку и увидел на груди небольшую дыру. На удивление, она не кровоточила и не болела. Он сунул в неё палец и не ощутил никакой плоти. Для убедительности он ещё глубже засунул в дыру палец, но результат оказался таким же.

«Неужели все это мне снится?» – подумал Дихамбай и со всей силы ущипнул себя за ляжку. Пронизывающая боль содрогнула нервы и мгновенно растеклась по всему телу. В животе забулькало и потянуло на горшок. Возможная мистика улетучилась сама собой.

– Ну что? Убедился? – спросила Совесть.

В оцепенении Дихамбай не проронил ни слова. Облизывая засохшие от испуга губы, он вглядывался в пришельца и пытался вырвать из памяти хоть что-нибудь похожее на то, что видел ранее, а сейчас стояло перед ним и насквозь пронизывало всё его существо.

Нет, такое он видел впервые.

– Вот что, милый друг! – продолжила Совесть. – Вспоминай, не вспоминай – всё равно не узнаешь. Меня потерять легко, а найти порой невозможно. Если ты думаешь, что я с тобой в доле, то глубоко ошибаешься. Немедля начинай меня экономить. Видишь, уже совсем маленькая и страшненькая стала. Скоро вовсе исчезну.

«А мне лишнего ничего не надо», – хотел было возразить Дихамбай и выдохнул из груди соответствующую порцию воздуха.

Однако рот упорно молчал, а из отверстия в теле донесся зычный лай дворовой собаки. Дихамбай в ярости продолжил тираду своего недовольства под резонирующее от стен рычание и успокоился только тогда, когда понял всю тщетность своего поступка. Совесть всё это время молчала и вновь заговорила, когда в комнате опять стало тихо:

– Хочешь, я расскажу тебе одну байку? Если поймёшь её суть и распознаешь в ней себя, может быть, вернусь обратно.