Прасковья

А остальные орали на весь дом, не слыша больше ни Василия, ни отца, пока Николай Васильевич не схватил топор и не опустил его с грохотом на дубовый обгоревший обеденный стол.

И вот тут Нюрка заревела, бухнувшись на стул. И все замолчали. А ковш так и остался лежать на полу. Александра села на стул, и Христина подошла к ней, в душе жалея её почему – то, но не ничего не говоря вслух. Мать ушла в свою спальню, отец вышел на улицу. Мария пошла к матери, а Василий подошёл к Анне.

– Ты не бери в голову, Нюра, – чуть хрипло сказал он, – со злобы Шура сказала так.

– Со злобы? Правда, Василь?

– Правда.

Он обнял её голову, прижал к себе обеими руками и, когда почувствовал, что Нюрка перестала плакать, отпустил её и вышел на улицу.

Нюрка встала с места и стала возиться в печи. Григорка спустился с печи, наблюдая за ней, а Настя снова застонала.

Тогда Александра, не поднимая глаз на Христину, не сводившую с неё глаз, подошла к Насте. Она погладила бедняжку по голове и крепко сжала тонкие губы.

– Ты, Шура, мне хотела больно сделать? – заговорила Нюра, – За Настю? Так мне и надо. Я чуть было дом наш не погубила, Настю, и Григорку, ты прости меня.

– Не так всё, – грубо отозвалась Александра.

Нюра обернулась к ней.

– Чего же не так?

Александра пыталась облегчить мучения Насти и молчала в ответ.

Анна подошла к сестре, тронула её за плечо:

– Скажи мне, Шура, о чём ты говоришь?

– Со зла сказала, – не оборачиваясь, ответила Александра, – но сказала правду.

Теперь уже не понятно было, кто из них застонал громче, Настя или Анна. Только мать, стоявшая в проёме двери, сухо произнесла:

– Какая же ты злая у меня растёшь, Лександра.

Мария подхватила Григорку с пола, взяла за руку Христину и вывела детей на улицу, а Екатерина Ивановна встала между двух своих дочерей, не глядя ни на одну из них. Шура опустила голову, но не от стыда, как было понятно, а от того, что не могла скрыть своей злобы в глазах.

– Ты, Нюра, не плачь. Если я тебе не мать, то нет у тебя матери, дочка.

– Как же так, мама? – сдерживая поток слёз, заскулила Нюрка.

– А так, Нюра. Моя сестра Анна, мать твоя, умерла в родах, а тебя – младенцем я взяла себе, вскормила и на ноги поставила. Тебе и думать, кто я тебе, мать или не мать.

Нюрка тихо заплакала. Александра вышла на крыльцо, а мать обернулась к плачущей девушке.