Прасковья

А ты на казачку пялишься, волочишься за ней. Все наши осуждают тебя. Да и, если останешься с Елизаветой, вопреки нашим, казака она из тебя сделает твоя Елизавета и мелкого собственника. Цыгану это чуждо, Леонтий. Уходи от неё, пока не поздно.

– Женись на ней законным путём, – однажды съязвила Анна Гордеевна. – Пущай в цыганских жёнах походит.

– Не к чему это, – уклончиво с улыбкой отвечал Леонтий.

А Елизавета между тем расцвела с его возвращением. Давно и безнадёжно для своего сердца гордого любила она Леонтия.

Она обнимала его по ночам, сияя своими чёрными глазами, обнимала его всей своею душою, и до зари не сходил с её лица ее пылкий медовый румянец. Она преданно ловила каждое его движенье, заискивала, потом вдруг с чудовищной силой проснулись в её мыслях ревность и страх потерять своего цыгана. Она стала ходить за ним попятам только для того, чтобы наблюдать за ним – не играет ли он где-нибудь на стороне с другими молодыми бабами? Не загляделся ли на какую? Леонтий первое время тяготился такой неожиданно пришедшей опекой, ругал Елизавету и даже несколько раз уходил от неё, а потом привык.

Елизавета отдала ему всю себя. И вот Леонтий, несмотря на предупреждения Михо, вскоре всё же защеголял по Алексеевке в суконных казачьих шароварах и рубахах.

Михо щурил свои маленькие чёрные глаза при виде Леонтия и, сплюнув, резко уходил с дороги, избегая его.

А Леонтий не видел или не хотел видеть презрения Михо, он помогал своей Елизавете в хозяйстве, с охоты нёс ей убитого зайца или вязанку фазанов.

Елизавета никогда не злоупотребляла любовью Леонтия и не обделяла своего цыгана свободой, хотя и относилась к ней с чувством скрытой бабьей враждебности.

Сама она довольно неплохо справлялась с хозяйством и могла бы легко обходиться без мужской помощи. Не раз Леонтий с улыбкой на лице наблюдал, как Елизавета легко подымает на вилах ворох пшеницы. В ней было много не бабьей решительности, воли и силы. Даже лошадей она запрягала не хуже его самого, упираясь в ободь клеща, разом затягивая супонь.

А через полгода сердечное чувство Леонтия к Елизавете надежно укоренилось. Леонтий лишь изредка вспоминал о своей семье, но воспоминания уже не приносили ему прежней режущей боли. И больше не вспоминал он слова обиженного на него отца, не вспоминал жену свою, худую и чёрную, совершенно бесплодную и молчаливую, с которой его свели цыгане.

И только тяжело вздыхал Леонтий, что не может признаться о жене своей Елизавете.