Улицы полны дождя и ночи

В конце концов, в доме еще хватало народа о которых здесь ни сказано ни слова, а потому можно было и перетасовать эти карты, действуя в произвольном порядке, а после все собрать воедино.

Основательно затарившись водкой и портвейном, как оказалось, следуя некоему канону и традиции, Егор позвал на разговор Есенькина и философски отметил, что «ощущение ушедшего времени легко понять по воспоминаниям» и принялся предаваться воспоминаниям и под это дело наливал и наливал. Ослабев, Есенькин пытался задавать все более острые и неудобные вопросы, но у него не получалось вести с ними долгие разговоры, так как по их мнению все искусство и музыка умерли как раз в районе краха Союза, а дальше, мол, все стало только за деньги, а это, стало быть, не может быть искусством, а значит его нет и не будет и было оно только в то короткое окошко длиной буквально в десяток лет.

Дело кончилось довольно скоро и плачевно. В разгар беседы Владимир все смелее подвергал критике доводы Егора и Кати, чем все больше приводил их в возбужденное состояние.

Когда прозвучал его финальный упрек, что «все это чушь, а вашего друга Стяга вообще не существует», Егор озверел и сперва схватил гитару, но после бережно отложил ее и огрел неопытного Владимира по голове бутылкой от портвейна, посвящая его в свои персональные традиции.

Очнулся Есенькин в своей комнате, куда его отнес пришедший на вызов сантехник, человек грубый и редко изъясняющийся без мата или похабных шуток. Тем не менее, несмотря на свою внешнюю оболочку он любезно подобрал Владимира в коридоре, отнес в квартиру, облил водой, чтобы тот очнулся, а после пронзительно заметил, что Владимиру еще повезло выпивать в компании с такими экспрессивными персонами, как Егор и Катя, ведь вся их буйная культурная энергия перетекла лишь в бесхитростную первобытную страсть осадить оппонента чем-то тяжелым по голове.

«А были бы люди приличные, так просто бы отравили вас цианидом и дело с концом» – заметил в конце монолога сантехник, ругнулся и пошел чистить унитаз, который в доме «культуры всего» опять кто-то забил каким-то твердым мусором, и исписал перед этим стены нехорошими словами.

Рисунок на доске

То ли с тоской, то ли с ностальгией, вспоминаю я бесконечно далекое время, когда мог делать что-то хорошее. Прошлое оно тем и интересно, что можешь о нем лишь вспоминать, но никакой силой уже не изменить его. А оно и не нужно в большинстве своем.