Радужная сюита

Мы и подумать не могли о возможности скачать дискографию артиста одним движением указательного пальца, достать классический рок-альбом было событием, которое обсуждалось. Многие пластинки имели свою особую историю исхода из тёмной зоны в круг людей понимающих. Обсуждение оных, возбуждённый коллекционерский трёп, сопровождаемый радостным смехом при рассказе об удачах и неудачах, составлял основную ткань нашего общения – серьёзные критические высказывания были зачаточными. Как меломан и знаток, Миша, пожалуй, превосходил других людей, которых я знал, своей широтой кругозора и готовностью с энтузиазмом встретить самый разнообразный материал.

Довольно быстро у меня возникла установка, что всё интересное должно быть ему предоставлено для ознакомления, даже если это было связано для меня с неудобствами. Если Миша не слышал вот этот редкий, интересный альбом – это было дисгармонией во вселенной.

Миша наших студенческих лет сохранился в моей памяти как целостный, нерасчленённый образ, образ прежде всего звучащий.

Для меня Миша – это его голос, речь, только для него характерные тембр и интонации, музыкальная составляющая речи, которая была для него естественным состоянием. Моменты визуальные: жесты, выражение лица, взгляд – в моём восприятии были вспомогательными, подчинёнными. Единственная его фотография, которую я нашёл в Сети – по ней видно: что-то уже вертится на языке, что-то он собирается сказать, видите эту усмешку в глазах? Переписка, которую я постарался сохранить, передаёт эти интонации, по крайней мере в моём восприятии; читая эти письма (да что там письма, даже реплики в чате), я слышу живой голос. Голос, лишённый мальчишеской звонкости, без ораторской элоквенции, без тех пауз, которые подразумевают контроль за вниманием слушателя. Внутренний скептик уже подбрасывает: "если у тебя есть фонтан…", но и в те и в более поздние годы такая мысль была для меня невозможна, я слушал Мишины монологи, как пение некой сирены. Только не небесной и надводной, а, скорее, подземной или звучащей из глубины лесной чащи. Ужасная дикция, сипловатость и глуховатость голоса, при этом кипящий энтузиазм, вечная готовность как-то вопросительно рассмеяться… Стараясь сейчас понять эту притягательность, я бы сказал, что Мишина речь была одновременно обращена и внутрь, была разговором с самим собой, и в то же время трансляцией во внешний мир как бы поверх слушателя.