Деревенька моя

Дух захватывает при каждом спуске, и сердчишко моё колотится гулко и радостно.

– Всё, Митя. Съезжаешь последний раз, – предупреждает Клава.

Ей пора отправляться в обратный путь.

– Ну, Клав, – начинаю канючить. – Ещё разок.

Съезжаю несколько раз. Не в силах я оставить эту затяжную до изнурения зимнюю забаву. Лишь вспомнив о свекольных «конфетках», с трудом пересиливаю себя.

Запах маминого рукоделия, сладко-горелый, почувствовался уже в сенцах. Мама выставила «конфетки» на подоконник остудить, сама же принялась собирать Клаву к поезду.

…Уж эти проводы, расставания. Сколько их выпало за жизнь, а в детстве – самые памятные, самые горькие. От жалости к себе (остаюсь один) я готов расплакаться. Едва сдерживая слёзы, гляжу на озабоченную маму, бессильную помочь Клаве не покидать дом, не выпроваживать её на холод. Горько и от Клавиной наигранности. Шутками-прибаутками она пытается приободрить нас, показать своё безразличие к предстоящей не ближней дороге, к возвращению в город в тёмном переполненном чужими людьми и шпаной душном вагоне.

В Клавин «сидорок» мама положила немного сырой картошки – наш главный продукт – («и сварить, и испечь, и пожарить»), опустила завёрнутые в тряпочку картофельные лепёшки («всё поесться»), сыпнула в карман несколько пригоршней жареных зёрен****** (занятие в дороге»).

Сколько же в её скупых словах, мягких движениях рук при укладке этих домашних гостинцев теплоты, участия, сострадания.

Я на печке сжимаюсь в комочек.

Держусь на пределе сил. И желалось мне в эту минуту одного: услышать от мамы или увидеть от неё нечто такое, что заставило бы меня встрепенуться, отрешиться от этого жалко-слёзного состояния, почувствовать себя мужичком.

– Самое главное чуть не забыла, – спохватывается мама.– «Конфетки».

Они уже совсем остыли, затвердели так, что можно долго сосать, как настоящие. Мама стопкой укладывает их в старый клочок марли, стягивает концы. Вроде кирпичика получилось. Протянула Клаве:

– Возьми, детка.

Подруг угостишь. И этого,.. как его,.. немца. Человек ведь… Голодает.

Оторопела Клава:

– Мама, вы бы хоть Мите дали…

– Ничего, Клава! Кричу я неожиданно громко и радостно. – Бери. Мы завтра себе ещё насушим.

Клава смотрит на маму, на меня, не зная, согласиться ли с нами или возразить.

Полегчало, вижу, и Клаве. Исчез её игриво-дурашливый тон. Она цепко взяла «сидорок», кинула его на плечо и твёрдо шагнула к двери.