Дикая яблоня. Пасторальная симфония

Она кормила себя, кормила Россию, а ещё 26 миллионов пудов зерна поставляла на европейский рынок. К началу 1919 года в Тамбовской губернии действовали 50 продотрядов из Петрограда, Москвы и других городов общей численностью до 5 тысяч человек. Такого размаха конфискаций не знала ни одна губерния. Крестьян возмущал произвол в определении объёма поставок, злоупотребление грубой силой, пренебрежение к хранению и использованию изъятой у них продукции. Забранный по продразверстке хлеб гнил на ближайших станциях, пропивался продотрядовцами, перегонялся на самогон.

Особенно трагическим положение стало в 1920 году, когда Тамбовщину поразила засуха. Крестьяне самых хлеборобных уездов: Кирсановского, Тамбовского и Борисоглебского – голодали. На весенний сев зерна не оставалось. Всё отнимали.

Неимоверная по объёмам продразверстка 11,5 миллионов пудов зерна означала для крестьянства гибель от голода.

(«Тамбовская Ванде?я», по материалам Г. А. Абрамовой, главного научного сотрудника Тамбовского областного краеведческого музея.

)

* * *

Я вспомнила рассказ писателя Виктора Астафьева «Базар у пристани Назимово» из его книги «Енисей мой, Енисей». И мне захотелось рассказать о моём прапрадеде Кондрате Шабунове. Его образ очень совпадает с образом «старика разбойничьего вида» в этом произведении. Около села Клюк-вино Красноярского края, куда был сослан Кондрат с семьёй, было село Марьевка. Там у Кондрата была торговая лавка. Ему привозили товар оптом из Красноярска богатые люди. Он также торговал на пристани у Енисея.

Как называлась эта пристань, я не знаю. Кондрат продавал кедровые орехи, солёную черемшу и изделия из берёсты, которые он делал сам. У него были золотые руки. По рассказу В. Астафьева многое совпадает. И высокий картуз, которым он гордился. И руки он всегда держал на животе. Был молчаливый, строгий на вид.

Я написала стихотворение.

Базар у пристани Назимово

Всплывают в памяти вуали,

И за собой ведут печаль

Заенисеевские дали:

Базар, Назимово, причал.

Старик разбойничьего вида,

Руки сложив на животе,

Расположил пастушьи дудки

На пыльном кожаном мешке.

Здесь берестяные зобёнки

Под соль и сахарный песок

И вычурно ножом расписан

Упругий, ладный туесок.

А чучела прям как живые!

Леших имущество и ведьм.

Диковины – дары лесные,

Мастер-кержак сподобил ведь!

Дед, в сыромятные обутый

Кержачъи лапти-шептуны,

Серьёзный, с виду чуть надутый,

С нами общается на вы.