Паруса осени

Дождь, как злой и дрянной мальчишка, швырялся в них мелкими камнями, в надежде стереть с их лиц следы довольства пролетевшей мимо жизнью или сожаление об ней, как отражение мрачности неба, с выражением всегдашней осенней грусти на лице.

Продираясь сквозь промокшие насквозь занавеси небес, ворон спешил. Ему непременно надо было разбудить солнце, чтобы прекратить, в конце-то концов, этот неистовый разгул дождя, ибо, как не думай про неминучесть осени, к ней никогда не будешь готов.

В кухне горит свет…

– Тебе идёт осень!

– А я ей?.

.

– Всё шутишь, а сам опять позабыл выключить свет в кухне.

– Ты прямо, как моя мать.

– Что, я так плохо выгляжу?

– Нет, она всё время напоминала мне про свет, а я оставлял его нарочно. Не люблю темноту. Осенью слишком мрачно за окном, хочется хотя немного отодвинуть от себя подальше эту сумеречную хмарь.

Долгие, будто резиновые капли дождя, что стекали с крыши, пытались дотянуться до земли, но это никак не удавалось им.

Нередко они рвались на половине дороги, а ещё чаще, – в самом начале пути. Ветер старался не мешать, ибо и сам часто тщился совершить нечто, о чём прочим и не помечтать, но будучи явлением почти что вечным, недосягаемым для многих, не смущался ни очевидных всем неуспехов, ни невидимых никому крушений надежд. Кому знать про них, коли не ему? У всех свои тайны и недомолвки.

На всю детвору нашего городка была всего одна школа, в которой учились дети военных, ребята, проживающие в колонии инвалидов, под сводами тесных келий монашеского скита, в северном посёлке и на восточной окраине.

Мальчиков и девочек было почти что поровну. Я совру, если скажу, что между нами не было особых различий. Даже школьная форма к Рождественскому сочельнику теряла свои формы не у всех одинаково. Впрочем, мы редко ссорились. Одни не жалели для товарищей привезённых из Германии игрушек, а другие, в свой черёд, делились яблоками на большой перемене:

– Дай разок куснуть!

– Кусай!

Для дружбы хватало задаренной «просто так» почтовой марки, обезображенной шрамом печати свастики, содранной с письма, найденного в сумке убитого немца или стёклышка-прожигалки, который можно было запросто достать у инвалида дяди Йоси, заплатив ему аж целый рубль, из сэкономленных от завтраков.

Довольно часто в класс приходила медсестра и царапала нам кожу пониже локтя, а через пару дней просила показать руку.