Противоположности

Николь резко развернулась, но поняла, что тут же оказалась в плену, прижимаясь поясницей к раковине. Он захватил незаметно, пока блуждала на своей волне, и теперь его руки расставлены по краям стола, пока глаза приковывали к месту. Она устала. Что ещё ему надо?

– Не нуждаюсь в твоей помощи, лучше оставь меня, – холодный её взгляд огревал, но не горячо, а словно ментально, отодвигая как можно дальше от себя.

– Сколько можно? Даже в такой мелочи ты отталкиваешь. Невозможно, Николь, всю жизнь будешь одиночкой – завоешь от терзаний и самообмана.

Близко, очень, и он не отводил взгляд. Он пытался пробиться сквозь кокон, но она не слышала его. Никогда не слышала. Или она просто боялась услышать и согласиться с правотой, принять обстоятельства, о которых и сама знала.

– Будь добр, отстань от меня, – её губы подёргивались, видя, как необъяснимая его улыбка, совсем даже не лукавая, не язвительная, но и спокойствием не отдавала, скорее, уставшая, касалась его губ, а голова опускалась, отрицательно покачиваясь, пока не поднял её обратно.

– Ты всегда так делаешь, когда тебе страшно. Прячешь свой страх за нападением и резкими словами. Но, – он внимательно изучал черты её лица, словно каждый раз запоминал заново, боясь забыть. Это её смущало каждый раз, но он никогда не узнает. Она камень, не лёд, который мог растаять от первых лучей солнца, именно словно камень, непробиваемая и твёрдая.

Что он хотел сказать? Что пытался донести? И зачем? Тёрнер молча выслушала, не спуская серьёзность и даже пытаясь вдуматься. Картер имел черту порой говорить что-то странное, загадочное, известное только ему.

– Даже сейчас, если я притронусь к тебе, – правая рука парня приподнялась, потянувшись к лицу девушки, – чтобы убрать выбившую прядь, – и кончики пальцев едва коснулись щеки, захватывая мягкие волоски, бережно убирая за ухо, – ты не отстранишься и не оттолкнёшь, – словно констатировал факт, который только что произошёл.

Она раньше не замечала, но ведь, и правда, всегда его пускала в своё пространство. Его одного. Он был единственным раздражителем внутренних просторов, но также единственным, кто прикасался к ним позволительно легко. Когда-то спокойное сердце издало нервный удар. Один. Но мощный.