Не разбавляя

Красивая, не очень молодая, на губах помада.

Я за всё время ни разу не подумала о себе, о грозящих мне неприятностях. Я боялась за жизнь Люся, не хотела, чтобы милая веснушчатая Люся, смеющаяся странным смехом, умерла, никогда больше не смеялась. Мне для моей собственной дальнейшей жизни было необходимо, чтобы Люся была жива, для того, чтобы я тоже могла дышать и радоваться жизни, и не цепенеть от страха каждый раз, как я увижу сосновый лес. Я страшилась увидеть Люсю мертвой и холодной, и мне некогда было думать о том, что она детдомовская.

Но объяснять это я не стала, не было сил, да и не хотелось. Я сразу возненавидела это ясное, ухоженное лицо, тонкие выщипанные брови, бордовую помаду. Не нужно было мне ее хладнокровного сочувствия.

«Умрет и умрет», всплыли в памяти, только что услышанные слова, и меня передернуло.

В глубине больничного коридора показалась фигура в белом халате. К нам подходила медсестра.

– Вы кто будете Люсе Крохиной?

Я ответила, слыша, как прерывается мой голос:

– Вожатая я, из пионерлагеря.

– Радуйтесь, всё обошлось. Девочка будет жить.

Потолок закружился у меня перед глазами, холодная змея особенно злобно цапнула за сердце, колени стали ватными, и я медленно повалилась на стул.

Очнулась я на кушетке, покрытой коричневой медицинской клеенкой. Вокруг меня плавало густое облако нашатырного спирта. Я отвела руку с ваткой от себя и села.

– Вот и ладушки, – сказала медсестра, улыбаясь. – А твоя знакомая ушла. Сказала, чтобы ты не спешила, что в лагерь можешь поехать и завтра.

Можешь идти?

Я прислушалась к себе: змея уползла, на душе было легко и радостно. Опять был солнечный августовский день. Я страшно хотела есть.

– Конечно, – сказала я, – спасибо за всё. – Встала и вышла.

На следующее лето я в пионерлагерь не поехала.

Соседи по площадке

– Я жду слесаря, – высокомерно сказала Ольга Васильевна Лене, когда та застыла на пороге в немом удивлении.

На бедрах Ольги Васильевны провисали тряпкой голубые шелковые трусы с белыми кружавчиками, и сверкали перламутровые туфли на высоком каблуке.

Остальная одежда отсутствовала.

Обнаженные старческие ноги были покрыты вздутыми голубыми буграми расширенных вен, кожа на лице, плечах и руках отвисала желто-бурыми складками, но грудь и бугор живота женственно белели в полумраке прихожей.

– Я жду слесаря, – повторила старушка, объясняя Лене несвоевременность ее появления здесь, но отодвинулась в глубь коридора, давая Лене возможность войти.